К новому берегу

В конце августа 1941 года на место формирования Латышской стрелковой дивизии прибыла новая партия добровольцев. Весть о создании дивизии еще не достигла всех эвакуированных из Советской Латвии, поэтому приток добровольцев в новое войсковое соединение на первых порах казался таким ничтожным, что командиры сомневались: удастся ли собрать в срок необходимое число бойцов? Но эти сомнения оказались напрасными: в то время, когда на территории обширного лагеря из прибывших латышских добровольцев можно было едва-едва составить одну пехотную роту, по всем дорогам из ближних и дальних мест уже потекли людские ручейки, которые, слившись, должны были превратиться в мощный поток.

Добровольцы, прибывшие в то утро к штабу дивизии, который занимал один из домов почти у самого шоссе, застали там несколько сот земляков. Это было первичное ядро будущих полков и батальонов. Но когда такой батальон отправлялся сомкнутым строем на ученье, он казался взводом, а не батальоном.

Среди юношей и дюжих усатых мужчин находилась одна девушка. Вначале она чувствовала некоторую неловкость, думая, что ее присутствие здесь слишком необычно; ее смущали, иногда даже сердили любопытные взгляды незнакомых. И верно: каждый проходящий внимательно смотрел на девушку, но ни на одном лице она не заметила ни удивления, ни усмешки. Позднее, когда в дивизии появились другие женщины, девушка стала чувствовать себя спокойнее и больше уже не краснела от каждого любопытного взгляда.

Это была Анна Пацеплис.

Когда добровольцев выстроили для приемочной проверки вдоль шоссе и один из штабных работников — молодой еще капитан — после краткого опроса начал распределять добровольцев по роду оружия и подразделениям, он ничуть не удивился, увидев молодую женщину.

— Вы где-нибудь раньше служили? — спросил капитан.

— Не служила… товарищ… — смутилась Анна. — Но я очень хочу…

— Есть у вас какая-нибудь специальность?

— Нет… но я скоро научусь. Разрешите мне остаться, очень вас прошу. Я трудностей не боюсь.

— Не сомневаюсь, — капитан улыбнулся, потом обратился к стоявшему рядом военному врачу: — В медсанбате вам, кажется, еще нужны санитарки?

— Точно так, но мы принимаем людей с опытом, — ответил врач.

— До войны я училась на курсах Осоавиахима, — поспешила объяснить Анна, — только не успела сдать экзамена, война помешала, поэтому у меня нет никаких удостоверений, но я почти всю программу прошла.

Капитан вопросительно взглянул на врача. Тот пожал плечами и не особенно приветливо сказал:

— Ну, ладно… Предложений много, и нам не трудно укомплектовать санбат даже одними опытными операционными сестрами, но в отдельном случае можно сделать исключение.

Таким образом, дальнейшая судьба Анны была решена, и девушка просияла от радости.

— Товарищ капитан, у меня к вам просьба… — вдруг расхрабрилась она. — Можно?

— Говорите… — отозвался капитан.

— Не находится ли у вас в дивизии Ян Петрович Лидум? До войны он был первым секретарем укома в Н-ском уезде.

— Да, у нас… — ответил капитан и пристальнее взглянул на Анну. — Не родственница ли вы?

— Нет. У меня к нему письмо от его сестры. Мы вместе эвакуировались из Латвии… ехали в одном вагоне, и она ничего про него не знает.

— Товарищ Лидум сейчас военком батальона Н-ского полка. Вы его можете встретить хоть через полчаса.

— Вот хорошо! — воскликнула Анна. — Может, вы что-нибудь знаете и о его племяннике — Артуре Лидуме?

— Нет. Ничего не знаю. Думаю, что товарищ Лидум сообщит вам что-нибудь более определенное.

Немного погодя Анну отвели в медсанбат, и когда со всеми формальностями было покончено, один из «старых» стрелков показал ей дорогу к батальону Яна Лидума.

В жизни Анны после ухода из дому все изменилось. Как только мрачные, покосившиеся постройки Сурумов остались позади, она словно вышла из темной, чадной риги на свежий воздух. Девушка прошла пешком через всю Латвию и в Валке села в эшелон, который шел в город Иваново. Ни тогда, ни позже, когда Анна вступила в Латышскую стрелковую дивизию, никто не пытался обидеть или унизить ее, все уважали, держались, как с равной. Попав в настоящую, товарищескую среду, девушка расцвела, как перенесенный на солнце увядавший в темноте и холоде цветок.

От Валки до Иванова Анна ехала в одном вагоне с Ильзой Лидум. Они познакомились и в Иванове несколько недель прожили вместе. Там они поступили работницами на текстильную фабрику, работали в одном цехе. Закаленная, привыкшая к тяжелой работе, Анна без труда справлялась теперь со своими обязанностями и часто помогала другим.

Анна за эти дни сблизилась с Ильзой. Вечером, придя домой, они подолгу рассказывали друг другу о своей жизни. Узнав про тяжелое детство и юность Анны, Ильза всей душой привязалась к девушке — дочери Антона Пацеплиса, но ни единым словом не обмолвилась о том, какую роль сыграл Пацеплис в ее собственной жизни. Ильза легко себе представила, как ей тяжело жилось в Сурумах. Анна казалась ей дочерью, которой пришлось до конца изведать горькую сиротскую долю: вырасти без материнской ласки, без отцовской любви, без детства.