К новому берегу

— Да, и самым подлым образом. Придется искать нового завхоза! — Регут внезапно повысил голос. — Давай сюда ключи! У тебя их нельзя оставить. В кладовой нужен честный хозяин, который не обманет артель и не будет думать только о своем благополучии. Понял? Ты потерял доверие коллектива.

Мурниек смутился, но пытался держаться непринужденно.

— Потерял? Когда? Где же я успел его потерять? Наверно, кто-нибудь наболтал.

— Здесь, на молочнотоварной ферме, ты потерял доверие колхозников. Привел своих старых передоек! Осенью придется пустить на мясо. По какому праву ты оставил себе три дойные коровы? У остальных по одной, а у тебя целых три.

— Вот чудеса… — пожимал плечами Мурниек. — Откуда у меня могут взяться три, когда дома всего одна корова да прошлогодняя телка.

— Несколько недель тому назад, до собрания, у тебя было пять дойных коров.

— Тогда… да… Но я увидел, что для пяти коров у меня не хватит корма. Две… продал шурину в Айзпурскую волость. В то время колхоза еще не было…

— Но ты знал, что он скоро будет.

— Разве я не имел права продать?

— Не разыгрывай простачка, Мурниек. Одно из двух: или ты приведешь этих коров, или убирайся вон из колхоза. Завхозом оставить тебя нельзя ни в том, ни в другом случае.

— Регут… — тихо заговорил Мурниек. — Так уж вышло… послушался я жены, очень она плакалась… Коров приведу — денег еще за них не получал. Завтра засветло передам ферме. Нельзя ли это все без шума?

— Нельзя, Мурниек, давай ключи.

Правление освободило Мурниека от обязанностей завхоза артели, а вместо него назначило члена партии Индриксона. Мурниек на следующий день привел двух коров и передал ферме; однако своим поступком он так сильно скомпрометировал себя в глазах колхозников, что скоро его освободили и от должности председателя правления мелиоративного товарищества.

Анна, возвращаясь из Риги, с заседания Бюро ЦК, зашла в Сурумы. Пацеплис не стал дожидаться, пока она заговорит, и грубо сказал:

— Если ты пришла агитировать, чтобы я вступил в колхоз, то уходи, доченька. Ты здесь дурачков не найдешь.

— Вступать или не вступать — это твоя воля, — ответила Анна. — Силой тебя никто не заставит, но я думаю, что здравый смысл подскажет тебе правильный путь.

— И не понимаю, чего ты так назойливо суешься в мои дела? — сердито спросил отец, поглаживая свою изрядно поседевшую бороду. — Сам знаю, что мне на пользу, а что во вред. Разреши мне жить по своему разумению.

— Ты не знаешь, что тебе на пользу, — не отступала Анна. — Если бы ты все спокойно взвесил, ни одного дня не тянул бы со вступлением. Детский каприз. Не можешь преодолеть свое упрямство.

Разговор происходил на дворе, у порога избы. Лавиза была на кладбище — в тот день хоронили ее дальнюю родственницу, — а Жан еще не вернулся с курсов. Видя, что от Анны легко не отделаться, Пацеплис повернулся и ушел в избу. Анна последовала за ним и даже не обиделась, когда он перед ее носом демонстративно захлопнул дверь. Войдя в комнату, она заговорила примирительным тоном:

— Поговорим, отец, серьезно. Почему ты бежишь от правды?

Пацеплис достал книгу церковных песнопений, надел на нос очки, сел за стол и, открыв, видно, уже на заранее выбранном месте, спокойно запел.

Пропев стих, он поверх очков взглянул на Анну. Увидев, что она села к окну и приготовилась терпеливо прослушать пение до конца, сердито крикнул:

— И что ты не даешь мне молиться? Что тебе нужно? В колхоз я все равно не пойду, хоть ты до утра сиди.

— Отец… — тихо и взволнованно заговорила Анна. — Почему ты позоришь и себя и своих детей? Неужели гы не понимаешь, что мы с Жаном желаем тебе добра?

— Я свободный советский гражданин и делаю так, как мне нравится! — ответил отец. — Вы еще молоды, чтобы учить меня. Я прожил всю жизнь на своей земле и был сам себе хозяин, а вы хотите, чтобы теперь, на старости лет, я стал батраком какого-то Клуги и Регута? Теперь они мною будут командовать, давать по утрам распоряжения, что делать и как быть. И слышать я об этом не желаю! Лучше грызть сухую корку и запивать холодной водой, чем плясать под чужую дудку. Я не из такой породы.

— Ты неправильно понимаешь это, — ответила Анна. — В колхозе нет ни батраков, ни господ. В колхозе у всех одинаковые права…

— Довольно, хватит, оставь меня в покое! — не выдержав, крикнул Пацеплис — Здесь у тебя ничего не выйдет. С такими делами больше ко мне не приходи.

Анна встала.

— Ладно, отец, сейчас я уйду, но в покое тебя не оставлю.

Вместо ответа Пацеплис снова запел. Когда он кончил стих, Анны в избе уже не было. Тогда Пацеплис поднялся, подошел к шкафу и достал бутылку водки, которая была хорошо спрятана от Лавизы за старым тряпьем. Вытерев тыльной стороной ладони губы, он отпил несколько глотков, усмехнулся и заговорил сам с собой:

— После слова божьего не грех и хлебнуть. Сам спаситель пил вино и угощал своих учеников, неужели я должен жить всухую.