Кабинет психотерапевта

Алия рассказывает и о странных движениях Шади. Он закрывает глаза и несколько минут ритмично мотает головой туда-сюда. Такие движения называются стереотипными; некоторые дети так пытаются успокоить себя, снять напряжение. Алия боится, что у Шади аутизм. Но я уже сомневаюсь в этом, однако полностью ничего нельзя было исключать. Хотя потеря речи, стереотипные движения, эмоциональная отчужденность — признаки аутизма, после всего что рассказала Алия, у Шади они кажутся временными. Когда он уверен в себе, появляется совершенно другой мальчик, который разговаривает, общается, взаимодействует с детьми. Ключевым для постановки диагноза становится то, что обозначенные симптомы появились у Шади после приезда в Германию; по крайней мере с тех пор они усугубились.

Снова мне на ум приходит отец Шади. Я чувствую, как что-то не дает мне спрашивать о нем. Но я преодолеваю свое внутреннее сопротивление. Стоило мне произнести лишь слово, в помещении словно все замерло. Как будто время встало и я сижу напротив застывших на фотографии фигур, неживых людей. Прежде чем Алия что-то ответит, я глубоко вдыхаю и высвобождаюсь из этого состояния.

— Мы приехали без него, — говорит Алия.

— То есть он живет в Сирии? — с опаской уточнила я.

— Нет, его больше нет среди нас. Это еще одна причина, почему мы решили уехать.

Трудно сказать, что испытывает Алия. В ее тоне лишь ощущается тихое, но настойчивое требование не расспрашивать дальше. Этой темы нельзя касаться! Алия смотрит на меня остекленевшими глазами. Я понимаю: если я продолжу задавать вопросы, она разрыдается. Но, по моим ощущениям, это были бы не слезы, приносящие облегчение, а прорыв дамбы, пробоина в ее психологической защите, которая удерживает ее в равновесии. Но как иначе ей выйти из моего кабинета и дальше справляться с ежедневными вызовами? И ведь речь идет о Шади. Как еще я могу ему помочь? В этот момент мне становится ясно, насколько важной составляющей терапевтического процесса станет Алия; а позже мне откроется, как тесно взаимосвязаны чувства Алии и ее сына: чтобы помочь Шади, я должна помочь и ей. Пока я решаю притормозить, хотя во мне бурлят вопросы: когда умер отец? как он погиб? как Шади об этом узнал? как Алия справляется с потерей, а как — дети?

Час приближается к концу. В течение сеанса я снова и снова обращаюсь к Шади, пытаясь войти с ним в контакт, предлагаю ему игрушки из собственного арсенала. Тщетно. Ни слова, никакой реакции в ответ. Но с самого начала я хотела его вовлечь, показать, что лечить я буду его, что взрослые не принимают решения за его спиной, если он сейчас не хочет участвовать в разговоре. Шади молчит. При каждом удобном случае на первом же сеансе я стараюсь поговорить с ребенком с глазу на глаз, пока родители ожидают в приемной. С Шади мне это показалось лишним. Чувствовалось, насколько была напряжена и обеспокоена Алия, а Шади не произнес еще ни слова. Пожалуй, им обоим нужно время, чтобы почувствовать себя в безопасности в моем кабинете. И все же, несмотря на безучастность Шади, от меня не ускользнула одна деталь в глазах мальчика — искорка, которая проскальзывала всякий раз, когда он поглядывал на мой игрушечный дом с куколками.

Алие я сказала, что понимаю, как сильно тяготит ее сложившаяся ситуация, что нам потребуется время, чтобы понять, в чем дело, что на следующей неделе я некоторое время пообщаюсь с Шади наедине.

Мы согласовываем дату и время следующей встречи. Когда Алия уже собирается уходить, Шади засовывает фигурку в рот и начинает жевать ее. Я спонтанно обращаюсь к нему:

— Классная фигурка, Шади. Как его зовут?

Услышав собственное имя, Шади вздрагивает, бросает на меня взгляд, тут же отворачивается и с еще большей силой вгрызается в фигурку. За сына отвечает Алия:

— Это Айрон Мэн.

Ее мальчику подарил отец. Он привез ее из Сирии. Шади никогда не выпускает фигурку из рук, даже когда Алия покупает ему новую игрушку. Он даже спит с ней.

Алия направляется к двери. Шади остается стоять на прежнем месте. Алия окликает сына:

— Пойдем, хабиби.

«Хабиби» — ласковое обращение на арабском — отзывается во мне. Как же мягко и душевно она произносит его. И вдруг у меня возникает чувство, что рядом с целеустремленной Алией передо мной стоит другая женщина. Я спрашиваю Алию:

— Здесь вы все время разговаривали с Шади на немецком. Дома вы говорите с ним на арабском?

Алия отрицательно качает головой: в семье все говорят по-арабски, и Шади понимает каждое слово. Она же сама с момента прибытия в Германию решила разговаривать с детьми по-немецки и максимально быстро, чтобы потом они не чувствовали себя ущербными.

— Шади все-таки лучше понимает немецкую речь, чем арабскую, — говорит она.

Когда оба направляются к выходу, Алия оборачивается и добавляет:

— Благодарю вас, госпожа доктор, что вы помогаете Шади.