Кабинет психотерапевта

Не быть любимым, желанным ребенком, на мой взгляд, хуже всего. Значит, ты слизь, мерзость, грязь, которую нужно смыть. То пространство в душе, которое никогда нельзя открывать, потому что в нем заперто разрушительное самоощущение; комната, из которой не слышно криков.

Стены его внутренних блоков становятся всё тоньше. Том чувствует себя хуже, и я понимаю, что могу не только толковать его рассказы, но и поддержать и защитить его, особенно в конце сеанса, возвращая его к реальности. Например, я спрашиваю его, как он планирует провести остаток дня, что будет делать на выходных.

В тот период Том рассказывает свои «поразительно реалистичные» сны. Однажды днем он отключается дома на диване, и ему снится, что он просыпается на том самом диване, потому что звонит телефон — вполне реалистичный, с настоящим рингтоном. Звонят из больницы: мать умерла — после ссоры, которая на самом деле случилась между ними в тот день. Он в панике подскакивает на диване и не может понять, это уже явь или еще сон. Возможно, другой психоаналитик усмотрел бы в этом ненависть к матери и желание, чтобы она умерла: «Чтоб она сдохла», как иногда гневно кричал Том на сеансе. Но насколько он презирает мать, настолько же нуждается в ней; он винит ее и вместе с тем испытывает вину перед ней. На этом этапе терапии я осторожно интерпретирую услышанное, чтобы не вывести Тома из душевного равновесия. На первом плане для меня не столько содержание его сновидений, сколько их сверхреалистичный характер. Функция сновидений — переварить болезненный опыт. Но это сделать крайне сложно, сон и бодрствование переплетаются. Связь с реальностью — та функция «я», которая разделяет внутреннее и внешнее, фантазию и действительность; она, кажется, под угрозой. Интенсивные терапевтические процессы могут привести к регрессии — интенсивному эмоциональному переживанию собственного опыта, встрече со своими монстрами. Но эта встреча спасительна только тогда, когда анализирующий одной ногой в реальности, знает, что он переживает прошлое. Старое не должно повторяться, но должно быть связано с другим полезным опытом здесь и сейчас, чтобы стали возможны положительные изменения. У меня такое ощущение, что Том ходит по краю. Даже в моем кабинете он иногда пребывает в сомнамбулическом состоянии; я не уверен, что он отдает себе отчет, где находится, и заново переживает прошлый опыт в своих воспоминаниях.

В такие моменты я прошу его сесть, посмотреть на меня или пошевелиться, сказать: «Я вас слушаю, я здесь». Это помогает Тому заземлиться. Иногда он приходит в ярость, настроен против мира, себя, меня, кричит, что любовь, близость ослабляют нас, что нужно наконец изобрести таблетку, которая выключает чувства. «Но на самом деле они уже существуют, — смеется Том, — это цианистый калий». Он злится на жену по мелочам, а потом снова мучится из-за чувства вины; он язвительно шутит о глупых психологах, которых слушал по радио, — камень наверняка и в мой огород. Но его нападки уже не задевают меня.

Как-то я говорю:

— Вы жутко боитесь, что прошлое повторится. И снова не будет никого, кто мог бы вас спасти.

— Послушайте, вся моя жизнь — отстой, во мне только отстой! И какого черта я здесь делаю?

Том начинает все чаще болеть, подхватывает одну простуду за другой, едва поправившись. Он не ходит на работу, где, по его словам, и так большие проблемы. Теперь Том отзывается о своей компании так, как будто она ничего не стоит — просто «омерзительная слизь». Ему с трудом удается оставаться на плаву, что-то в нем хочет все прекратить: «Дерьмовая компания, дерьмовая семья».

Я спрашиваю:

— И дерьмовая психотерапия?

— Да, особенно потому, что я не могу сейчас ее бросить!

Он становится более зависимым от терапии, а также от своей семьи. Чем хуже ему, тем меньше зла он держит на жену. Она ему сейчас очень нужна, он постоянно просит у нее прощения. Несмотря на этот сдвиг, я все еще чувствую, что он использует Стефани для собственных нужд, но как человека он ее не чувствует. Однако отношения, кажется, несколько укрепились благодаря его кризису, по крайней мере в его представлении. Дочь, которой почти 17, закрылась от него. Именно сейчас, когда ему плохо, она не хочет с ним разговаривать, иметь с ним ничего общего, лишь неохотно и уклончиво отвечает, болтается по окрестностям с подругами и парнями.

— Я знаю, что это значит. В юности я делал то же самое — ненавидел своих родителей.

Я чувствую необходимость не давать Тому метаться из крайности в крайность. Если раньше речь шла только о его грандиозных способностях, то теперь — о его полной никчемности. Усиленное погружение во внутренний мир приводит к тому, что его ненависть к себе берет верх, он отрицает в себе все, что у него есть, прошлое и настоящее, способности, все это — ничто. Я говорю ему:

— Вы впадаете в другую крайность, теперь вы готовы выбросить все на свалку. Но есть еще ребенок, который живет где-то внутри вас и что-то значит для вас.

Море боли