Кадеты, гардемарины, юнкера. Мемуары воспитанников военных училищ XIX века

На следующий день, 29 мая, простившись с провожавшими, часов в 7 утра выпускные разместились в девяти огромных каретах, запряженных четверками, и тронулись в дальнейший путь. На переезд 180 верст употреблено три дня, которые можно было назвать прогулкой. <…> Чем ближе подъезжали к Петербургу, тем больше возрастало любопытство скорее увидеть его. Никому в то время не приходило на мысль, что с этим приближением начинается отдаление от беззаботных детских лет, проведенных в мирном уединении корпуса, о которых многим придется вспомнить с сожалением, зачем они прошли так скоро и безвозвратно. Никто в минуту своего въезда в столицу не остановился на мысли, что для каждого начинается жизнь новая, в кругу новых лиц, новых порядков и требований, жизнь, сопряженная с большими трудами, заботами и ответственностями.

1839 года 31 мая в 6 часов вечера первый выпуск Новгородского графа Аракчеева кадетского корпуса вышел из экипажей у подъезда Дворянского полка…

Карцов П. П. Новгородский кадетский корпус.

Его открытие и первые годы // Русская старина. 1884. Т. 41. № 3. С. 519–544; Т. 42. № 4. С. 111–128.

В. Г. фон БоольИз воспоминанийАлександровский малолетний Царскосельский кадетский корпус. 1841–1846 годы

…Летом в 1841 году мы сидели за обедом, когда в комнату вошел человек с казенным пакетом и подал его моей матери. Распечатав пакет, мать с радостным видом объявила, что я определен в малолетний Александровский кадетский корпус, куда должен быть доставлен 10 августа.

«Рад ли ты?» — обратилась мать моя ко мне с вопросом.

Не имея ни малейшего понятия о корпусе и не зная, как скоро это будет, я только улыбнулся. Все приняли мою улыбку за знак удовольствия и тотчас успокоились, что мальчика, едва достигшего шестилетнего возраста, приходится отрывать от семьи и отдавать в казенное заведение.

Срок определения моего в корпус наступил гораздо ранее, нежели я воображал себе; менее чем через месяц меня повезли в Царское Село, где находился Александровский корпус, и представили директору корпуса генерал-майору Ивану Ильичу Хатову. После медицинского осмотра меня поместили в третью роту во второе отделение, к классной даме Вознесенской.

Трудно передать словами те чувства тоски и одиночества, которые наполнили все мое существо, когда моя мать уехала в Петербург, оставив меня одного. Я, росший дома почти без надзора, вдруг попал под строгую дисциплину кадетского корпуса старых времен, где играть и бегать позволялось лишь на определенном небольшом квадрате залы, а летом почти на такой же величины квадрате плаца, со ста другими детьми одной и той же роты; где для того, чтобы пообедать или поужинать, надо было построиться маршировать в столовую всем четыремстам кадетам в ногу; чтобы выйти на прогулку — опять строиться и маршировать; точно так же маршировать в классы, из классов в спальню, из спальни для умыванья (причем маршировали в умывальную комнату по отделениям под надзором классной дамы воспитанники в одном нижнем белье).

Оставшись один в корпусе, я не плакал, несмотря на страшную тоску, овладевшую мной; не плакал только потому, что не в моем характере были слезы. Я в детстве своем всегда всех удивлял тем, что редко плакал, да и то так, чтобы этого никто не видел, где-нибудь в скрытом месте. Я помню, что меня дома даже называли бесчувственным, не видя никогда у меня слез.

Надо отдать справедливость Александровскому корпусу, что не в нравах заведения было обижать новичков; напротив того, товарищи мои старались всячески развлечь меня, занимали меня рассказами о порядках заведения, о своем житье-бытье и даже успели меня научить, как я должен вести себя ввиду предстоящей мне перемены.

Дело в том, что в ротные отделения, куда я попал, помещались воспитанники не моложе семи с половиной лет, а так как мне было всего шесть лет, то я должен был по крайней мере полтора года находиться в особом малолетнем отделении. Как впоследствии я сам убедился, в малолетнем отделении было детям гораздо лучше, нежели в ротных отделениях, но товарищи мои, никогда в нем не бывшие, почему-то составили себе о нем очень дурное представление. Сообразив, что я по летам своим буду переведен в малолетнее отделение, они стали описывать мне его в самых мрачных красках, чем успели совершенно напугать меня; в заключение они посоветовали мне просто не идти туда, уверив меня, что в таком случае меня оставят в роте. Я решился поступить по их совету.

Когда в тот же день воспитанники построились к ужину, директор Хатов взял меня за руку и повел в малолетнее отделение, воспитанники которого также приходили в строй и становились в конце залы. Я упирался и вырывался из его руку, так что Хатов с трудом тащил меня через всю залу; когда же он наконец поставил меня в строй к другим детям, я тотчас же убежал на свое прежнее место, причем Хатов, добрый седой старичок, оставил меня в покое, не сказав ни слова.