Как далеко до завтрашнего дня… Свободные размышления 1917–1993. Вехи-2000. Заметки о русской интеллигенции кануна нового века

Вокзал был сер.Тяжелой глыбой храмаВ уже беззвездной тишине утраМолчал без встреч, без суеты и гамаВ провале темном мрачного двора.Последних верст последние минуты,И в запотелой проседи стеклаУже мелькают, полные уюта,

Мест подмосковных спящие дома.Вот где-то здесь, на Наре иль на Сходне,Судьба решалась. Кажется, вчера…

Я помню это утро возвращения – все до деталей. Было холодно, несмотря на июль месяц. Солнце только-только вставало, внизу на площади еще было темновато. Но окна верхних этажей уже горели в лучах встающего солнца. Я был дома, действительно дома. Я повторял эти слова и не верил им.

Метро было еще закрыто, и трамваи не ходили.

У меня был тяжелейший рюкзак и два чемодана – за год мирной жизни барахла поприбавилось, завелись даже книги. Я вышел на площадь и присел на чемодан, ожидая, когда откроется метро. Такси было тогда для меня столь же недоступным, как и теперь. Впрочем, тогда это обстоятельство пережить было легче – такси вообще не было.

Ко мне подошел человек в гимнастерке со споротыми погонами. «Что, капитан, отслужился?» – «Нет еще». «А я – всё, жду метро, спешу на работу», – сказал он с некоторой гордостью. Случайный спутник помог мне сесть в метро и даже проводил до электрички – я ехал на Сходню, где по-прежнему жила моя мачеха, и мой младший брат, который вернулся с войны инвалидом.

Возвращение в Москву

До назначенного мне приема в управлении кадров Военно-Воздушных Сил оставалось еще несколько дней, и я бездумно погрузился в Москву. Я совсем обалдел от этого города, от того ощущения, что это снова мой город. Я его узнавал как бы заново. Я писал стихи, понимая, что это, вероятно, последние стихи в моей жизни, которая потечет по совершенно иному руслу. Жизнь потребует отдачи всех сил, всего времени, и стихи просто перестанут быть мне нужными – будет не до них, у меня начнется настоящее дело.

А пока я ходил по знакомым, где меня угощали пустым чаем, как правило, морковным – трудно жила Москва! Не каждый день возвращался на Сходню, ночевал у кого-нибудь из друзей и ходил, ходил, ходил. Меня больше всего тянули старые арбатские переулки – Афанасьевский, Сивцев Вражек, те места, где я родился, куда мы приехали в двадцать первом году из Тверской губернии. Потом шел по Воздвиженке к Кремлю, заходил в университет, на свой старый мехмат. Но были каникулы, и из знакомых я никого не находил. Работала только приемная комиссия – какие-то новые и незнакомые лица.

Целые дни я проводил в городе и не мог от него оторваться:

Москва, Москва – она все та же:Метро, трамваи и дела.И человек в ажиотажеСпешит до вечера с утра.Покой арбатских переулков,Их милый и уютный сон,

И площадей широких, гулких,И улиц бешеных кордонВокруг старинного Кремля –Родная милая земля.И в глубине московских улиц,Затянутый в водоворот,Лишь вечером, с трудом, ссутулясь,Я попадал в квартирный ДОТ.Но и чрез спущенные шторы

Я слышал городской прибой,Волненье улиц-коридоров,Всегда наполненных толпой…

Я еще что-то написал под настроение, но в памяти остались только последние строчки:

И там – высоко над крышами,Где звезды уже видны –Я слышу давно не слышанныйГолос ночной Москвы.

Я искал знакомых, друзей. Многих уже не было. Но на удивление много и осталось. Демобилизованные уже вовсю работали. Встречались с радостью. Радость была от того, что выжили, от того, что снова в Москве. Много разговаривали. Но не о политике и даже не о трудностях послевоенной жизни. Главной темой была работа, будущее страны, ее восстановление, проблема обучения молодежи, обстановка в вузах. Ну и, конечно, домашние дела.