Как росли мальчишки

Зрело лето, незаметно и быстро. Огородная земля баловала голодный посёлок сытостью, а вместе с нею и лес угощал нас своими лакомствами.

Дядя Лёша называл его дармовой дачей. Лесник Портянкин говорил, что мы должны ноги его целовать за такой участок. На нём всё: и земляника, и малина, и дикая вишня на каменистых карьерах, и ежевика, и тёрн. И кислое яблочко для пастилы на зиму, и калина, и чёрная черёмуха, и орех. И всё это он, Портянкин, бережёт, ночи не спит и сапог своих не жалеет. И, конечно, готов отдать дары людям. Впрочем, лес не его, хотя Портянкин считал себя тут хозяином. Лес общественный — даже мы, мальчишки, это знали.

А когда приходил ягодный июль, дядя Лёша собирал нас, как цыплят, в кучу и водил крикливым выводком по окрестностям. И хорошо было с ним, и не боязно, хотя тут где-то в зелёных рощах жил Жорка и лесник тайком кормил племяша. Конечно, этого никто не видел, но об этом многие говорили. После Портянкиным занялась милиция. И, спасая себя, он выдал место пребывания Жорки, даже получил за него премию.

Лёнькина мать смеялась по этому поводу:

— Ну и выкрутился!

И притворно сожалела:

— Почему же Портянкину не дали за племяша медаль?

Когда Жорки не стало, наша тройка откололась от дяди Лёшиного выводка. С Лялякиным хорошо, но одним лучше. Мы брали плетёные корзины и уходили самостоятельной ватагой куда хотели, куда звали глаза. Летний лес, что дом, укрывал от дождя, от жары. И никакие ветры сквозь него не просачивались, разве только расчёсывали деревьям вершины.

А под стволами толпились тени. Или солнечные пятна. И всё это чередовалось, и потому в лесу не было скучно. Иногда деревья расступались, обнимая полянку, красную от земляники. Она уже переспела и приелась. Иногда среди толпы вязов и берёз попадалась смуглая черёмуха. Она тоже уже осыпалась. Но черёмуху не обойдёшь...

Через несколько минут мы уже качались вместе с её вершиной, сдаивая тёмные, как осетровая икра, ягоды. Они лопались в руках, и руки становились чёрными. И рты становились чёрными. И лица. И не отмывались.

Потом, шурша непослушными языками по нёбу, мы ругали черёмуху за то, что она такая вязкая. Старались её заесть малиной. Той в нашем лесу целые плантации, хотя её и вырубали, прорежая лес. Но малинник живуч. И не боится тени. Да и солнышко ему не помеха.

А чтобы мы не уходили далеко, матери нас пугали медведями и волками. Но мы их ни разу не видели и потому не боялись. Да и бабушка моя как-то сказала, что последнего медведя застрелил барин. Ещё в девятисотом.

Бабушка знала многое: например, о том, что двухэтажная кирпичная школа — бывший дом барина. И ей лет двести. Но школа как новенькая. Видно, раньше здорово умели строить дома. Ещё бабушка говорила, что нашему лесу нет ни конца ни края. И мы в этом не однажды убеждались.

...В то утро над лесом сбрасывали парашютистов. Транспортный самолёт сорил их цепью белых ромашек, поначалу малюсеньких, едва видимых. Потом ромашки росли. Их было одиннадцать. И ветер разогнал их по голубому небу.

А под вечер по посёлку у нас ходили Максимыч и какой-то военный и просили жителей помочь в розыске одного из этих парашютистов. Он не вернулся после приземления. Искать пошли немногие — кто был дома: это Колькина мать и другие женщины, с ними были Портянкин, Максимыч. Даже моя бабушка взяла посошок и потихоньку заковыляла в лес.

Портянкин, как всегда, никому не верил — ворчал дорогой:

— Парашютист сбежал... а ево искать — терять время...

— Нехорошо судить о человеке, не знаючи, — упрекала бабушка.

Как же могли отстать от взрослых мы — наша тройка. И Колька сказал:

— Без нас не найдут...

И велел собираться.

Ну, а что собираться? Я набил карманы брюк сырой картошкой, огурцами — поесть, если застанет ночь. Разыскал за печкой гребешковые спички, зажигалку и свою старенькую рогатку. Лёнька прихватил из дому корзину, будто бы ушёл за ягодами. А в неё положил подсолнечного жмыху. Его мать держала свинью и кормила этим жмыхом — ждала, пока та накопит мяса. Мы тоже любили жмых не хуже свиньи. Он вкусный, хотя и цветом неприятный — серый. А Грач взял с собой котелок для воды. И картошку. И, конечно, саблю — настоящую, только с отломленным концом. У самой рукоятки на ней — двуглавый орёл. Эту саблю мы нашли на свалке.

Перед уходом в лес пришлось зайти к Портянкиным. Зачерпнули из колодца воды, стянули заодно комовой соли, которую лесничий давал лизать коровам и лошади.

Соль в сорок третьем ценилась дорого, почти как хлеб. У наших матерей она имелась не всегда.

Поначалу было хорошо идти — лес знакомый, исхоженный не однажды. Тут где-то на зелёных клёнах мы ели по весне кашку. В стороне острыми камышами мелькнуло утиное болото и знакомая берёза.

И Лёнька довольно усмехнулся:

— Нет соколихи!

А тут в ложбинке мы собирали сморчки.