Какаду в портфеле

— Некоторые считают, что новая Мельпомена родилась в кожаной куртке, перепоясанной пулеметными лентами, — усмехнулся мой собеседник. — Это ошибка. Дитя было беспомощным и барахталось в пеленках. А главное, никто толком не знал, как его нянчить. В одном из петроградских театров играли типичную дореволюционную пьесу: герои ходят по сцене, томятся в неясной тоске, страдают от собственной бесполезности. А в зале матросы, рабочие, красногвардейцы. Совсем недавно они взяли власть в свои руки, в них еще не остыло возбуждение боя, они еще живут страстью борьбы. Они смотрят с напряженным вниманием на сцену, ищут ответа своим чувствам. Ищут — и не могут найти. И вдруг… И вдруг на сцену выходит персонаж, чем-то отдаленно напоминающий только что свергнутого премьера. Что тут началось! «Это Керенский! — кричал зал. — К стенке его!» Поднялась стрельба… Дали занавес…

Мы вышли к Неве. Разведенный Дворцовый мост, мерцая огнями, раскрыл объятия навстречу идущим по Неве судам. Река вздулась и отливала свинцом.

— А иногда с Мельпоменой творились совсем не шуточные истории, — продолжал Старый Актер. — Артисты бывшего императорского Александрийского театра вовсе отказались играть «для новой власти». Театр несколько месяцев был закрыт. Наркомпрос Луначарский обратился к александрийцам: «Мы не требуем от вас никаких присяг, никаких заявлений в преданности и повиновении. Вы свободные граждане, свободные художники, и никто не посягает на эту вашу свободу. Но в стране есть теперь новый хозяин — трудовой народ. Трудовой народ не может поддерживать государственные театры, если у него не будет уверенности в том, что они существуют не для увеселения бар, а для удовлетворения великой культурной нужды трудового населения…» В конце концов саботаж был сломлен. Театр открылся для всех. Труднее было с репертуаром. Что играть? Как играть?

— Что играть? — повторил он после паузы. — Какие новые формы должны вместить новое содержание? Свободный театр, открывшийся на Владимирской, давал по субботам концерты, которые назывались так: «Вечера живой революционной радости и бодрых настроений». Рабочий и Крестьянский дом, разместившийся на Литейном, где раньше кутили царские офицеры, теперь устраивал «Развеселые танцульки». Афиша заманивала: «Хороводы — стары годы. Пляски. Игры. Частушки. Горелки. Сказки. Песни. Гаданье. То-то радость всем молодушкам, красным девицам, молодчикам. Все в русских национальных костюмах, поддевках, сарафанах, лаптях, кокошниках и прочее». Была корниловщина, Юденич наступал на Петроград, шла гражданская война… А в театральных журналах шел спор: «Можно ли смеяться?» Деятель Пролеткульта Мгебров утверждал на страницах журнала «Бирюч»: «…Сейчас идет борьба, и шутка звучала бы некстати». Другой театральный деятель, В. Всеволодский-Гернгросс, провозглашал: «Никакие «Ревизоры», никакие Островские тут не помогут. Народу нужно создать театр из его культовых обрядов, которые он справлял…» Ах, сколько тогда было специалистов по вопросу того, что «нужно народу» и что «не нужно», что «кстати» и что «некстати»… Помнится, в то время вошли в моду массовые представления. В одном таком представлении участвовало несколько тысяч человек. Каково руководить этакой толпой? Режиссеры разработали условные знаки. Когда с сигнальной трибуны показывали красный круг, всем надо было поднять руку, зеленый означал — «бежать», размахивание красным кругом — «кричать» и т. д. Крику было много, но толку было мало… А в одном передвижном театре произошел такой курьезный случай…

Мой собеседник засмеялся:

— Вот послушайте. Культпросветдеятели города Житомира, куда приехала оперная труппа, занимали крайнюю левую позицию в театральном вопросе. Они с трудом разрешили играть «Евгения Онегина» и «Пиковую даму», и то только потому, что на сцене в данном случае гибнут представители крупнопоместного дворянства. А вот с «Аидой» вышла заминка. Оперу сочли «устаревшей» и «не отвечающей задачам»… Что делать? Режиссер Г. Багдасаров решил «исправить» Верди. Пусть в опере будет два Радамеса. Один заснет, а другой в это время будет вести восставших рабов на проклятого фараона. В общем, режиссер переставил начальную арию героя в конец, а вместо нее поставил мимическую сцену восстания рабов. Культдеятели города были в восторге… Но вот кончился спектакль — и за кулисы вбегает испуганный помреж:

— Григорий Макарович, у театра толпа! Хотят вас бить!

— Меня бить? — И Багдасаров храбро вышел навстречу оскорбленным любителям оперной музыки.

На него обрушилась лавина возмущенных криков:

— Долой! Не стерпим надругательства над Верди!

Но режиссер был не промах:

— В каком преступлении вы меня обвиняете? Ни одной ноты чудесной музыки Верди я не изъял и не исказил. Я только переставил части. Да живи Верди в наше революционное время, он бы сам это одобрил!..

Публика успокоилась и разошлась по домам…