Карамболь

«Да, — убеждал он себя. — Вероятно, именно так все и произошло».

Дело отнюдь не в том, что шантажист заметил и запомнил номер машины. Он номер просто знал. Проехал мимо, не остановившись, а когда на следующий день прочел о случившемся в газете, сделал свои выводы и взялся за дело. Он или она. Вероятно, он, решил он, сам не понимая почему.

Так, именно так все и было. Поразмыслив, он тут же осознал несостоятельность прежнего объяснения. Кто, черт возьми, успеет заметить и запомнить номер, проезжая мимо машины? В темноте и при дожде? Невозможно. Исключено.

Значит, кто-то, кто узнал его. Знал, кто он.

Он заметил, что улыбается.

Сидит с бледно-голубым конвертом, способным еще до истечения суток уничтожить его жизнь. Убил в течение месяца трех человек. И все-таки улыбается.

Ну и кто же?

Потребовалось совсем немного времени, чтобы перебрать свой скромный круг общения и отвергнуть его.

Или их: каждого из тех, кого он, возможно, по доброй воле пригласил бы к себе на свадьбу или на пятидесятилетие. Или на похороны. Нет, никто из них, в это он поверить не мог. Имелось, правда, несколько имен, которые он не исключил с той же легкостью, как остальных, но ни на одном из них он интуитивно не остановился. Никого не заподозрил.

Дело могло обстоять иначе. Он, конечно, не был в Маардаме особенно известной личностью, какой-нибудь знаменитостью, но все-таки были люди, знавшие, кто он такой, узнававшие его в лицо. Этого, разумеется, достаточно. Он ежедневно контактировал с людьми, которых потом не мог припомнить, встречая в городе, но которые, естественно, представляли себе, кто он. Иногда даже здоровались… часто немного смущаясь, когда он их не узнавал.

Такой человек. Вероятно, кто-то из них и есть противник. Он заметил, что снова улыбнулся.

Потом громко выругался, поняв, что такой отбор и выводы едва ли способны помочь, раз он так ограничен во времени.

Никакого толку. Допусти он, что шантажист проживает где-то в Маардаме, круг кандидатов сузился бы, возможно, от 300000 до 300.

Если отбросить стариков и детей, то от 200000 до 200.

Сокращение, конечно, существенное, но бесполезное. Все равно остается слишком много.

Двести предполагаемых шантажистов? Семнадцать часов времени. Шестнадцать с половиной, чтобы быть точным. Он вздохнул и встал с кресла. Пошел, проверил запас лекарств и убедился, что его хватит, чтобы продержаться наплаву по крайней мере дней десять — двенадцать.

Через десять — двенадцать дней ситуация будет иной. В любом случае.

Партия завершится. Ничья исключена.

Затем он позвонил в банк. Ходатайство о займе, которое он оставил в четверг, еще не удовлетворили. Потребуется еще пара дней, но оснований беспокоиться нет, заверили его. Это формальность. Он является солидным клиентом, а солидными клиентами дорожат. Хоть нынче и не восьмидесятые годы.

Он поблагодарил и положил трубку. Немного постоял у окна и посмотрел на мрачную пригородную улицу и дождь. Двести тысяч гульденов мелкими купюрами у него до вечера не появятся. Ни при каких условиях.

Значит, требуется нечто иное.

Требуется стратегия.

Он прочел письмо еще раз и попытался ее найти.

22

За понедельник им удалось больше узнать о Вере Миллер.

Она родилась в 1963 году в Гелленкирке, но выросла в Грюнштадте. У нее были два брата и сестра, по-прежнему проживавшие в этой южной провинции. Отец умер в 1982 году, мать снова вышла замуж и работала учительницей домоводства в Карпатце; ей через школу сообщили о смерти дочери, и ожидалось, что она приедет с нынешним мужем в Маардам во вторник.

Вера Миллер выучилась на медсестру в Грюнштадте и работала там до 1991 года, когда в связи с разводом с неким Хенриком Верамтеном переехала в Маардам. Своих детей в браке с Верамтеном у них не было, но в 1989 году они удочерили девочку из Кореи, которая годом позже трагически погибла в автокатастрофе. По словам матери и брата с сестрой, развод с Верамтеном стал непосредственным следствием смерти девочки. Прямо не говорилось, но между строк читалось, что в несчастье вполне мог быть виноват муж. Прямо или косвенно. Никакого настоящего расследования, однако, не проводилось.

В Маардаме Вера Миллер начала работать в больнице Хемейнте весной 1992 года и двумя с половиной годами позже вышла замуж за Андреаса Волльгера. О втором браке ни мать, ни сестра и братья ничего не знали. На свадьбе они не присутствовали — если она вообще праздновалась — и в последние годы общались с Верой крайне редко.

Состояние Андреаса Волльгера оставалось прежним. К семи часам вечера понедельника его так и не удалось более подробно расспросить об отношениях с женой, поскольку он все еще был в шоке от случившегося. Однако Морено с Рейнхартом оба пришли к выводу, что их супружеская жизнь была не из лучших.

По всей видимости, даже хуже того.

Требовалось, разумеется, подтвердить это предположение, опросив людей, так или иначе знавших супругов.

А также самого господина Волльгера.