Кастанеда. Код иной реальности

– Раз я здесь, значит, ты все знаешь про покойную гречанку, – сказал я. – Думаю, именно ты – тот человек, которого интересует предмет, что она мне отдала перед смертью. Признаюсь честно: я удивился, увидев тебя, дядя Джордж. Пока что самое непонятное для меня в этой истории – какое отношение имеешь к ней ты?

– Самое прямое, сынок, – усмехнулся Бестфренд. – Самое прямое. Яков, ты, разумеется, знаешь о том, что твоему дедушке Абрахаму в срочном порядке пришлось садиться на пароход и бежать в Америку, когда немцы оккупировали Голландию. Их семья и в Европе не роскошествовала; сюда же они прибыли совсем нищими.

– Мне это известно, – холодно ответил я. (Я понимал, к чему он ведет, и мне это не слишком нравилось.)

– На счастье Абрахама и его семьи, – продолжал Джордж, – в Америке у них были богатые родственники. По фамилии Бестфренд. Они помогли семье ван Беерсави устроиться на новом месте: мы, евреи, должны помогать друг другу. Абрахам получил образование, женился, стал работать в банке; затем сам дорос до банкира. Его сын получил в наследство процветающую банковскую империю – теперь вот дело Абрахама продолжает его внук Яков…

– Дядя Джордж, – раздраженно сказал я, – семейную историю я знаю наизусть.

– Не сомневаюсь, мой мальчик, не сомневаюсь, – засмеялся Бестфренд. – А ты знаешь, откуда у твоего деда в Америке появились богатые родственники?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Бестфренды не всегда были богачами. И Бестфрендами они были не всегда. В начале века они тоже носили фамилию Бирсави. Жили в нищете на окраине Смирны… пока однажды ночью к ним в дом не постучал хорошо одетый человек с младенцем на руках. Он умолял их взять девочку и бежать из Понта на пароходе, отплывающем рано утром в Афины: самих греков из города уже не выпускали. За это грек пообещал сделать их богатейшими людьми – и сдержал свое обещание. Бирсави покидали Смирну с чеком на очень крупную сумму. В рекомендательном письме владельцу крупнейшего швейцарского банка (где грек, принесший девочку, держал все свои зарубежные активы) Триандофилиди – а это был именно он – назвал Бирсави «лучшим другом» – и в Европе, разбогатев, они сменили фамилию. Сначала они назвали себя Бестерфройнд, на немецкий манер, ну, а приехав в Америку, стали Бестфрендами. Так что я имею к Елене Триандофилиди самое непосредственное отношение. Ее деду мы с тобой обязаны всем. Я не знаю, что тебя занесло той ночью в дом, где она умирала – полагаю, это была сама Судьба. Но свое наследство она отдала в правильные руки.

– А теперь ты хочешь, чтобы я отдал его тебе?

– Да, – добродушно сказал Джордж. – Тебе эти оболы ни к чему. Отдай их мне – или продай. У меня есть маленькая слабость: я коллекционирую древние монеты. Ты же не откажешь дяде?

– Монеты были завязаны в шелковый платок с десятью заповедями на иврите. Узлы были очень плотными, спекшимися от времени и грязи… Сверток не развязывали несколько десятилетий. Скажи, откуда тебе известно, что там находились именно оболы?

– В этом как раз нет никакой тайны, – засмеялся Бестфренд. – Дед Елены принес монеты в небольшом сундучке – но Бирсави решили, что сундучок могут по дороге украсть (так впоследствии и произошло), и завернули их в свиток с заповедями Моисея – такие свитки висели при входе в каждый еврейский дом. Отдай мне оболы, – ласково повторил он.

– Прости, дядя Джордж, – произнес я со вздохом сокрушения. – Рад бы, но не могу. Они отданы мне на сохранение, я просто не имею права распоряжаться этими монетами. Как и сундучком.

Лицо дяди изменилось до неузнаваемости, и я понял, что сболтнул лишнего.

– Он… тоже у тебя?! – голос его срывался от волнения; было видно, что ему трудно взять себя в руки.

– Случайное стечение обстоятельств, – уклончиво ответил я, готовясь к новой волне уговоров.

Но, к моему удивлению, Бестфренд закрыл эту тему: он вдруг вспомнил о присутствующих Касси и Теде, стал задавать им вопросы, заинтересовался африканским проектом Теда (и даже пообещал сделать взнос); наговорил множество комплиментов Кассандре; я принимал лишь частичное участие в разговоре, ожидая, когда нам дадут понять, что можно идти. Но дядя отпускать нас не собирался: он распорядился подавать обед и пригласил нас разделить трапезу. Это, правда, было весьма кстати: с завтрака прошло порядочно времени, и мы успели нагулять аппетит.