Катастрофа Московского царства

Царству своему буди миротворец отъ междоусобныя брани, и покорение ко общению от всякого прекословия, мир и любовь к соединению укрепи, и направи ходити своими молитвами во единстве и въ мире правыми стезями нерозвратно в повиновении всем быти царствующего града содержащему великий скифетр Русская державы благоверному царю и великому князю имярек всея Русии…

На этом движение мертвых тел при царе Василии Шуйском не завершилось. Вероятно, зимой 1607 года состоялось еще одно перезахоронение: со скудельничьего кладбища Варсонофьевского монастыря в Троице-Сергиев монастырь перенесли останки Бориса Годунова, его вдовы Марии Григорьевны и сына Федора. В торжественной процессии будто бы принимали участие царь и патриарх. За санями ехала царевна Ксения, в монашестве Ольга, и причитала по поводу гибели своей семьи и своей несчастной доли. Вероятно, этот исторический плач царевны стал основой для фольклорного «плача», записанного для англичанина Ричарда Джемса на Русском Севере в 1619–1620 годах.

В перезахоронении Годуновых скрывалось сразу несколько смыслов. С одной стороны, погребение царя Бориса и его семьи по христианскому обряду в статусном Троице-Сергиевом монастыре (и даже в паперти Успенского собора) являлось воздаянием его легитимному статусу и заботой об упокоении душ вдовы и сына, непричастных к деятельности отца. С другой – перезахоронение удаляло «святоубийцу» из пределов «священного града» Москвы, куда были перенесены мощи убитого им Дмитрия.

Родовой усыпальницей Годуновых служил костромской Ипатьевский монастырь. Там погребены родители и дети Бориса Федоровича. Выбор Троице-Сергиева, вероятно, был связан с богатыми вкладами, которые жертвовал Борис Годунов в обитель святого Сергия на протяжении многих лет, начиная с 1572 года. Здесь в 1597 году похоронили дочь Годунова Ирину, умершую в младенчестве или детстве, и, возможно, младшего сына, Мину, по душе которого Борис Федорович дал в обитель 100 рублей. После перезахоронения Годуновых общих вкладов по ним сделано не было. Только в 1609–1610 годах был сделан вклад по царевичу Федору (золотой крест, серебряные чарка и стопка), а в 1622 году после смерти царевны старицы Ольги значительный вклад по ее душе внес дальний родственник Н. Д. Вельяминов.

Годуновых похоронили в паперти Успенского собора, завершенного и освященного в 1585 году при царе Федоре Ивановиче. В соборе имелись приделы в честь Феодора Стратилата и мученицы Ирины – покровителей царской семьи. Это также связывало царя Бориса с данным храмом. При этом погребение дочери и внучки князя Владимира Старицкого, королевы Марии и королевны Евдокии размещалось на более почетном месте – в самом соборе. Оформление мест погребения было сходным: надгробницы с покровами, поставные восковые свечи, на стенах иконы (над Годуновыми – 11; над Старицкими – «по обе стороны 6 рядов икон»). Со временем усыпальница Годуновых пришла в запустение. В 1780 году паперть Успенского собора была разобрана, а над захоронениями Годуновых построена «палатка». При этом были уничтожены надгробницы, заменены саркофаги. В начале XX века усыпальница Годуновых находилась «в страшном запущении». В советские годы ее состояние еще более ухудшилось.

26 октября 1945 года гробница Годуновых была вскрыта «для извлечения черепа, с целью изучения и установления его действительной принадлежности Борису Годунову». Руководить антропологическим исследованием был назначен М. М. Герасимов, однако при вскрытии обнаружилось, что исследовать нечего. Целостность захоронений была нарушена, кости полуистлели и были смещены со своих мест. В Загорский (ныне Сергиево-Посадский) музей поступили обрывки тканей, из которых впоследствии была реконструирована рубашка царевича Федора Годунова, волосник, приписываемый царице Марии Григорьевне, и туфелька, атрибутируемая как обувь царевны Ксении Годуновой, явно неуместная для захоронения, тем более монашеского. Из усыпальницы был изъят череп, предположительно Бориса Годунова, однако Михаил Герасимов не сделал пластическую реконструкцию внешнего облика царя, и местонахождение черепа неизвестно.

«Мужики и воры» под Москвой

Заручившись поддержкой святого царевича и удалив из стольного града опасных мертвецов, царь Василий Шуйский надеялся на мир, но его воцарение стало причиной, а царствование – этапом новой эскалации. Сообщая о воцарении Шуйского, Авраамий Палицын добавляет: «И устроися Росиа вся в двоемыслие: ови убо любяще его, ови же ненавидяще».