Казачий алтарь

С каждым часом всё явственней охватывало Павла предчувствие опасности, неизбежности риска. Он вернулся к бараку, убедившись, что преодолеть колючие ограждения невозможно. Наверняка средний ряд под напряжением. К тому же всю территорию прощупывают не только прожектора вышек, но и фары танкеток. Нет, с голыми руками не выбраться! Что же остаётся? Он не знал ответа, хитрого и дерзкого решения, и вместе с тем подсознательно искал выход...

Он накурился до головной боли, до тошноты и, выпив целую бутылку минеральной воды, поспешил в барак. В комнате, загромождённой двухъярусными нарами, на которых валялись тюфяки-клоповники, громыхали голоса.

— Нам во что бы то ни стало нужно выиграть время, — твердил рослый полковник, рубя по воздуху рукой и позванивая висевшими на груди орденами. — Мальколм занимается самоуправством! Арестовывать нас нет необходимости. Просто решил, очевидно, постращать.

— Вы ошибаетесь, Михаил Матвеевич! Нас бросят на заклание Сталину, — с вызывающим равнодушием возразил чернявый есаул, ехавший с Павлом в одном грузовике. — Я немного говорю по-английски. И капрал при обыске сказал мне, что всех нас повезут дальше. Не зря ведь грузовики здесь дежурят!

— Значит, необходимо настаивать на своём. Не повиноваться! — загорячился круглоголовый сотник в очках, старший картограф штаба. — Не садиться в машины!

— Во всяком случае, мы, эмигранты, так и должны поступить! — подхватил полковник. — Если отпустили из лагеря Кучука Улагая, черкесского полковника, отпустили по югославскому паспорту, то чем мы хуже?

— Кто сказал об этом? — осведомился Павел.

— К нам заходил Султан-Гирей. Ему не верить нельзя, — холодно бросил неизвестный лобастый подъесаул, раскуривая свою изогнутую трубку в виде змеи.

Надежда обманчиво ворохнулась в груди, и Павел тотчас направился к отдельной комнате, где ютились Красновы. Николай-младший об освобождении Улагая ничего не знал. В неведении были и его отец, и дядька. Пётр Николаевич лежал на кровати, лицом к приоткрытому окну. Под потолком точила слабый свет электрическая лампочка, вокруг которой каруселили мотыльки. Напряжённое ожидание прервал вдруг вбежавший в комнату атаман Доманов. Всех поразило его плаксиво-жалобное выражение лица, разительное несоответствие солидной фигуры и суетливой походки. На мундире генерала... не было погон!

— Пётр Николаевич! Мой великий друг! — истеричной скороговоркой воскликнул Доманов, бурно дыша. — Нас обманули! Окончательно предали! Мы только что от полковника Брайара. С ужина... Завтра утром... Господи, это ужас! Нас всех доставят в Юденбург. А там поголовно передадут Советам!

Пётр Николаевич, по-стариковски крякнув, встал. Опираясь на трость, сделал к горевестнику несколько порывистых шагов. Вытягивая жилистую шею, клонясь вперёд, с недоверием спросил:

— Откуда вам это известно? Вероятно, вы ошибаетесь. Или что-то путаете...

— Это так! Это абсолютно точно... Мне англичане снова повторили в ультимативном тоне!

Семён Краснов, морща рукава генеральского мундира, схватил и отбросил единственный стул-кресло, преграждавший дорогу. В упор глядя в лицо Доманова, гневно выкрикнул:

— Повторили?! Выходит, они и раньше сообщали? Вы обо всём знали? — Кровь бросилась в лицо генерала. — Вы — преступник, Доманов!

А того трясло как в лихорадке, он потерянно бегал глазами, всхлипывал.

— Семён, держи себя в руках! — строго произнёс Пётр Николаевич, поражая присутствующих редким для его возраста самообладанием. — Не время для распрей, господа! Необходимо предпринять меры. Сию же минуту! Полагаю, нужно обратиться к королю Георгу, направить петицию в Международный Красный Крест. Они обязаны разобраться! И если специальный военный суд признает нас виновными, мы готовы понести наказание. Но чтобы так беззаконно, огулом... Коленька, будь добр, мне нужны бумага и чернила. Или хотя бы карандаш! Тимофей Иванович, казаку не пристало лить слёзы! Где ваш переводчик?

Через час, выполняя поручение Петра Николаевича, группа офицеров и капитан Бутлеров вызвали начальника конвоя, английского майора, и вручили ему два послания — к английскому королю и в организацию Красного Креста. Ухмылисто глядя на казачьих офицеров, конвойщик зевнул, сонным голосом пообещал переправить петиции в Лондон и Женеву. А на прощание пожал плечами: есть ли в этом смысл?

Сопровождавшие переводчика Павел и Краснов-младший медленно возвращались к бараку. Ночь заметно посвежела. Обеспокоенные тем, что потревожили их командира, засуетились английские охранники. Ревя моторами, стали прокатываться по лагерю танкетки. Павел спросил, что в петициях, подписанных Красновым и другими эмигрантами.

— Дед просит, чтобы первого судили его. Он, бывший атаман Краснов, готов взять на себя всю ответственность и сполна отвечать за всех, кто открыто и честно боролся против коммунизма как в эту войну, так и в прошлом. Во имя Бога, человечности и справедливости просит не выдавать всех нас — Сталину...