Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

В марте 2012 года я стоял возле коттеджа со стенами цвета бледно-желтого нарцисса и красной черепичной крышей на мощеной улице в Оденсе, Дания, в ста милях к западу от Копенгагена. Два столетия назад в этом причудливом доме проводил свои детские годы писатель Ганс Христиан Андерсен, и, заглядывая в окна, я задавался вопросом, а не оказался ли я в своей собственной сказке. Я прочитал статью в Lancet о группе датских врачей, которые не использовали седативные препараты в отделении интенсивной терапии при лечении пациентов, находящихся на искусственной вентиляции легких, и был полон решимости узнать, правда ли это. Я вспомнил, что эта маленькая скандинавская страна и раньше играла ключевую роль в инновациях в области интенсивной терапии, развивая данную сферу во время эпидемий полиомиелита 1950-х годов; здесь в 1960-х годах впервые стали применять искусственную вентиляцию легких. Однако отказ от использования седативных препаратов все еще казался чрезмерной мерой. Я готовился рассеять их заблуждение, очень похожее на тканую одежду в «Новом платье короля» Андерсена.

Доктор Палле Тофт и доктор Томас Стрем встретили меня у ярко-красных дверей отделения интенсивной терапии Университетской больницы Оденсе. Доктор Тофт был реаниматологом, отвечающим за исследовательские операции, а доктор Стрем, к моему удивлению, – известным врачом, который также был ведущим автором статьи. Он выглядел молодо, у него проскальзывала мальчишеская улыбка и виднелись ямочки на щеках, и он носил небесно-голубую медицинскую форму под лабораторной курткой.

«Добро пожаловать, Уэс», – сказал доктор Тофт, кивая. Идеально причесанный, одетый в шерстяной костюм с галстуком, он тоже улыбался.

Я сразу почувствовал себя менее враждебно настроенным.

«Спасибо вам за то, что проделали большой путь в нашу маленькую страну, – сказал доктор Стрем на безупречном английском языке. – Для нас большая честь показать вам палату интенсивной терапии и жизнь наших пациентов».

Я последовал за ним через двери и сразу же увидел просторную комнату; солнце сквозь прозрачные шторы освещало лицо пациента. Он сидел в постели, рядом с огромными окнами, которые заливали комнату светом. Было похоже, как будто медицинский персонал говорил пациенту: «Посмотри в окно, там твое место. Помни, что эта болезнь лишь временная!» Когда я подошел ближе, то увидел, что ему делали искусственное дыхание через эндотрахеальную трубку, что он был окружен обычными аппаратами интенсивной терапии, но бодрствовал; медсестра стояла за его правым плечом, разговаривая с ним, а физиотерапевт – в изножье кровати. Пациент держал в руках папку, похожую на меню. Я думал, он выбирает обед, но потом он начал писать. Доктор Стрем увидел, как я наклонил голову, и сказал: «Это его dagbog, дневник. Все наши пациенты и семьи используют эту вещь для того, чтобы записывать, что с ними происходит». Я кивнул. Я читал о докторе Кристине Джонс, кандидате наук и медсестре из Великобритании, которая одной из первых ввела процедуру ведения дневника в отделениях интенсивной терапии, – данный инструмент мы слишком медленно внедряли в Соединенных Штатах. Я мысленно сделал пометку. У меня было предчувствие, что в ближайшие несколько часов я сделаю их немало.

В другой комнате я увидел знакомую картину: дочь сидела у постели матери, – но тут они держались за руки и вместе смотрели телевизор, поглощенные шоу.

В наших палатах интенсивной терапии обычно члены семьи смотрели телевизор, пока пациенты либо находились без сознания, либо просто смотрели в одну точку.

«Миссис Дамгаард здесь из-за пневмококкового сепсиса и ОРДС, – сказал доктор Стрем. – Обратите внимание, что она полностью бодрствует на ИВЛ и не принимает никаких седативных, хотя ей все еще требуются семьдесят процентов кислорода и положительное давление в конце выдоха, равное двенадцати. Верно, миссис Дамгаард?» Он повернулся к ней и сказал что-то по-датски, затем объяснил мне, что она будет находиться на аппарате искусственной вентиляции легких по крайней мере еще один день.

Затем доктор Стрем повел меня в другую, залитую солнцем комнату, и я смотрел, как он шутит с лысым мужчиной в больших очках. Я разглядел его вдавленные виски и бочкообразную грудь – признаки эмфиземы. Он находился на искусственной вентиляции легких с содержанием кислорода 65 %, но был бодр и в полном сознании. Он с гордостью показал нам фотографию своей жены.