Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Я знал, что каждый пациент несколько часов находился под действием сильных седативных средств в момент подключения к аппаратам ИВЛ, однако общая практика резко отличалась от нашей: люди получали только небольшие дозы морфина при любой боли или дискомфорте, которые они испытывали, в то время как наши больные находились под постоянным воздействием седативных препаратов и часто оставались без сознания в течение нескольких дней пребывания в отделении интенсивной терапии. Доктор Стрем и его команда подверглись критике за то, что, по мнению других врачей, отсутствие успокоительных средств могло бы привести пациентов к тревожным расстройствам и другим проблемам с психическим здоровьем. Мы слышали подобные негативные отзывы и о нашем исследовании легких седативных препаратов – об испытании ABC – и уже опровергли эту теорию.

Пациенты, казалось, лучше справлялись со своими страхами, когда могли видеть и понимать, что с ними происходит. После выписки они были готовы осознать все, что с ними происходило, без нечетких воспоминаний, неверно истолкованных сквозь туман делирия.

Я продолжил свой тур. Комната за комнатой – одна и та же картина: интубированные пациенты сидели на кроватях с хрустящими полосатыми простынями, общаясь с медсестрами и врачами с помощью жестов и сообщений на маркерных досках. Специалисты, в свою очередь, отвечали, разговаривали, улыбались и смеялись. Я стоял и смотрел. Было очень много активности. Я наблюдал, как медсестры строят планы со своими пациентами о том, как встать с постели, ловко убирают трубки, чтобы подвинуть ноги лежачих в сторону; и я видел, как больной шел рядом с физиотерапевтом, а аппарат искусственной вентиляции легких тащился за ними. Перед нами возникала ситуация, которую можно было достичь благодаря протоколу «Не седировать» – или, если быть точнее, протоколу легкой седации. Пациенты могли стоять, двигаться, сами за собой ухаживать – и все это в течение дня после прибытия в отделение интенсивной терапии. Трудно было принять тот факт, что они все еще находились в критическом состоянии, поскольку были в сознании и могли двигаться. Тем не менее находились. Я был сосредоточен на снижении седативных, чтобы спасти мозг пациентов от травм, но теперь я увидел, что конечной целью должно было стать то, чтобы они могли подняться с постели и пойти, в конце концов выйти из отделения интенсивной терапии и вернуться к жизни. Казалось, что в данном случае знаменитая фраза из сказки [ «А король-то голый!». – Прим. ред.] не соответствовала действительности: король был одет.

Позже я покинул маленький городок и отправился в шумный Копенгаген. Я прошел мимо ярко раскрашенных городских домов в центре города и вдоль гавани, чтобы увидеть знаменитую бронзовую статую, увековечивающую память одного из самых любимых мною персонажей Андерсена, Русалочки. Открытая 23 августа 1913 года, статуя изображает девушку, которая смотрит в сторону Балтийского моря. Молодая женщина, отказавшаяся от своего голоса, чтобы обменять русалочий хвост на ноги в погоне за любовью к человеку. В то время как оригинальная сказка Андерсена имеет грустный финал, современная версия оканчивается тем, что русалка обретает голос, ноги и начинает новую жизнь за океаном. Глядя на воду, я рассмеялся. Я думал о пациентах доктора Стрема, которые успешно выплыли из моря успокоения и тоже обрели голос и ноги. Но было кое-что еще. Поток доброты струился между медицинской командой и ее подопечными. Для меня подобное казалось неочевидным, но теперь я увидел, что это естественно и, главное, возможно. Я хотел повторить это.

* * *

Еще со времен летнего книжного клуба моей матери я любил читать Стейнбека, вдохновленный его сочувствием к неудачникам. В великом произведении «К востоку от Эдема» есть отрывок, описывающий радость жизни и то, как эта радость окрашивает мир: «Порой на человека нисходит некое озарение. Случается это чуть ли не с каждым. Ты физически чувствуешь, как этот миг вызревает, как он неуклонно приближается, словно огонек, бегущий по бикфордову шнуру к шашке динамита. Под ложечкой замирает, все в тебе восторженно трепещет, плечи и руки покалывает. Кожа впитывает воздух, и каждый глубокий вдох дарит радость»[20]. Вот что я чувствовал после Оденсе.

Я вернулся домой в Нэшвилл с чувством волнения и необходимости действовать, а также ощущением свободы, которую никогда раньше не испытывал. Теперь не нужно было заниматься медициной по-старому.

Когда наши девочки закончили домашнюю работу, я отправился с Ким на прогулку по району, чтобы поговорить. Я слышал энтузиазм в своем голосе. И с трудом мог дождаться возвращения в больницу. Мысленно я уже видел, как мои пациенты вставали с постелей и ходили по палатам всего через несколько дней после поступления в отделение интенсивной терапии.