Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

«Как ты это сделаешь?» – спросила она.

Ким, как и я, знала, что этого будет чрезвычайно трудно добиться даже в моем отделении интенсивной терапии, не говоря уже о более отдаленных местах. Мы находимся под огромным давлением, сохраняя статус-кво в медицине. Будет трудно убедить людей в том, что наш протокол «проснись-и-дыши» лучше всего подойдет пациентам, и привлечь к работе команды отделения интенсивной терапии. Каждый день во время обходов меня окружали медсестры, интерны, ординаторы, стипендиаты, фармацевты, пульмонологи, физиотерапевты, эрготерапевты, паллиативные врачи, диетологи и социальные работники – команда профессионалов, которые были обучены определенным образом ухаживать за самыми тяжелыми пациентами отделения интенсивной терапии. Отсутствие седативных препаратов и ранняя способность больных передвигаться шли вразрез со всем, чему этих специалистов учили. Даже если бы я смог внести изменения в режим нескольких пациентов, находящихся под моим непосредственным наблюдением, в тот момент, когда на дежурстве буду не я, все, скорее всего, вернется на круги своя.

Я также понимал, что нам нужно стремиться не только к локальным изменениям. Даже в маленькой стране Дании, в то время как пациенты расцветали под присмотром доктора Стрема и его команды, большинство других отделений интенсивной терапии все еще давали своим подопечным седативные препараты, причем довольно сильные. Те из нас, кто чувствовал необходимость преобразования медицинской помощи, должны были мыслить глобально. Было важно связаться с десятками тысяч бригад интенсивной терапии, которые совершают обходы каждое утро, и участвовать в принятии ими ключевых решений по поводу лечения пациентов.

«Вся культура должна измениться. И начать надо с себя. Я должен стать лучше», – осознав это, я одновременно почувствовал себя и потерянным, и нашедшим ориентир.

Я знал, что хотел сделать. Я также понимал, что нужно сделать всем сотрудникам критической помощи, чтобы добиться результата. И это большая работа. Нам нужно привлечь на свою сторону всех работников отделений интенсивной терапии – собрать своего рода армию медицинских служащих, потому что в одиночку добиться результатов невозможно. Мне вспомнилась цитата писателя, теолога и лидера движения за гражданские права Говарда Турмана: «Есть два вопроса, которые мы должны задать себе. Первый – „Куда я иду?“, а второй – „Кто пойдет за мной?“. Если вы когда-нибудь зададите эти вопросы в неправильном порядке, у вас будут проблемы».

«Я найду других, кто поможет», – сказал я.

Ким кивнула: «Я уверена, что у тебя получится. Просто это займет некоторое время». Она всегда прикрывала мою спину.

Я знал, что были и другие пионеры в моем деле. Месяцем ранее доктор Дейл Нидхэм, специалист по интенсивной терапии в Университете Джонса Хопкинса, и доктор Джуди Дэвидсон, доктор сестринской практики из Скриппса, опубликовали статью совместно с группой из двадцати восьми работников отделения интенсивной терапии, направленную на улучшение лечения выживших после интенсивной терапии. Они ввели термин «синдром последствий интенсивной терапии» (ПИТС) для обозначения группы из трех долгосрочных проблем, с которыми сталкиваются некоторые выжившие после критического заболевания, включая когнитивные (дисфункция мозга), психические (депрессия, тревога и ПТСР) и физические (мышечная слабость и повреждение нервов) нарушения. Это были те же самые проблемы, что и у людей, которые пытались попасть ко мне на прием после пребывания в отделении интенсивной терапии. Я вспомнил, как просматривал недавние статьи о том, как заставлять пациентов на ИВЛ вставать с постели, о потере мышечной массы в отделении интенсивной терапии, но тогда эти работы казались мне эфемерными. Мое внимание было сосредоточено на делирии и седации. Теперь имена авторов всплыли у меня в голове: Полли Бейли, Ричард Гриффитс, Маргарет Херридж и Билл Швейкерт. Я вспомнил недавнюю новаторскую работу доктора Херриджа о ОРДС, в которой он показал, что даже через пять лет после критической болезни пациенты испытывали трудности в повседневной жизнедеятельности из-за приобретенной в отделении интенсивной терапии слабости. Я вспомнил знаковое исследование доктора Швейкерта о пациентах, находящихся на ИВЛ, которые могли ходить.

На самом деле я уже встречался с Биллом Швейкертом в Чикагском университете много лет назад, когда он разрабатывал свое исследование по ранней мобильности. Мои друзья и его наставники, доктора Дж. П. Кресс и Джесси Холл, смеялись, говоря: «Мы не можем заставить его успокоиться по поводу этого проекта». В итоге он и его физиотерапевты начали поднимать пациентов с постелей и заставляли их передвигаться спустя полтора дня пребывания в отделении интенсивной терапии; контрольные пациенты же начинали передвигаться в среднем через неделю. Это был резкий переход от привычной практики в отделении терапии.