Хижина дяди Тома

— Бедняжка! — сказала Рахиль, смахивая слезы. — Только напрасно ты так тревожишься. В нашем поселке, благодаря господу, еще ни разу никого не изловили, и тебя не поймают.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошла маленькая, пухлая, румяная, точно спелое яблочко, женщина. На ней, как и на Рахили, было скромное серое платье с батистовой косынкой, завязанной крест-накрест на груди.

— Руфь Стэдмен! — воскликнула Рахиль, радостно поднимаясь навстречу гостье. — Ну, как ты: поживаешь? — И она взяла ее за обе руки.

— Хорошо, — сказала Руфь, снимая темный капор и стряхивая с него пыль носовым платком.

Под капором обнаружился квакерский чепец, сидевший весьма легкомысленно на этой круглой головке, несмотря на все старания пухлых маленьких рук образумить его. Несколько непокорных кудряшек выбились из-под чепца, и с ними тоже пришлось повозиться, прежде чем они согласились лечь на место. Проделав все это, гостья, которой было лет двадцать пять, отвернулась от зеркала, видимо очень довольная собой, что было вполне понятно, ибо кто же останется недовольным, глядя на такое веселое, добродушное, пышущее здоровьем существо!

— Руфь, это Элиза Гаррис, а вот ее сынок, о котором я тебе рассказывала.

— Очень рада тебя видеть, Элиза! — сказала Руфь, пожимая ей руку, словно старой, долгожданной подруге. — Так это твой мальчуган? А я принесла ему гостинец. — И она протянула Гарри выпеченный сердечком пряник.

Мальчик робко взял его, исподлобья глядя на Руфь.

— А где твой малыш? — спросила Рахиль.

— Сейчас появится. Я как вошла, твоя Мери выхватила его у меня и: побежала с ним в сарай показывать ребятишкам.

Не успела она договорить, как Мери, румяная девушка, с большими, унаследованными от матери карими глазами, вбежала в кухню с ребенком на руках.

— Ага! Вот он! — воскликнула Рахиль, принимая от нее упитанного малыша. — Как он хорошо выглядит и какой стал большой!

— Растет не по дням, а по часам, — сказала Руфь.

Она сняла с сына голубой шелковый капор и множество самых разнообразных одежек, потом обдернула на нем платьице, расправила все складочки, чмокнула его в щеку и спустила на пол — собраться с мыслями. Малыш, по-видимому, привыкший к такому обращению, сунул палец в рот и задумался о своих делах, а его мамаша уселась в кресло, вынула из кармана длинный чулок в белую и синюю полоску и проворно заработала спицами.

— Мери, налила бы ты, голубушка, воды в чайник, — мягко сказала Рахиль.

Мери сбегала к колодцу и, вернувшись, поставила чайник на плиту, где он вскоре замурлыкал и окутался паром, являя собой символ гостеприимства и домашнего уюта. Те же самые руки, повинуясь мягким указаниям Рахили, поставили на плиту и кастрюлю с персиками.

Сама же Рахиль положила на стол чисто выскобленную доску, подвязала передник и спокойно, без всякой суеты, принялась делать печенье, предварительно сказав Мери:

— Ты бы попросила Джона, голубушка, ощипать курицу.

И Мери мгновенно исчезла.

— Ну, как там Абигейл Питерс? — спросила Рахиль, продолжая раскатывать тесто.

— Лучше, гораздо лучше, — ответила Руфь. — Я сегодня утром забегала туда, постелила постель, прибрала в комнате. Ли Хилз спекла ей пирог и хлеба — на несколько дней хватит. Вечером надо будет еще раз ее навестить.

— Завтра я сама к ней схожу. Посуду помою, посмотрю, не надо ли чего подштопать, — сказала Рахиль.

— Вот и хорошо! — воскликнула Руфь и добавила: — Ханна Стэнвуд тоже заболела. Джон заходил к ним вчера вечером, а я с утра пойду.

— Пусть Джон у нас пообедает, ведь ты, может, там целый день просидишь.

— Спасибо, Рахиль! Там видно будет. А вот и Симеон!

К их компании присоединился Симеон Хеллидэй — человек высокий, статный, в темной куртке, темных брюках и в широкополой шляпе.

— Здравствуй, Руфь, — ласково проговорил он, пожимая своей широкой рукой ее маленькую пухлую ручку. — Как твой Джон?

— Мои все здоровы, и Джон в том числе, — весело ответила Руфь.

— Ну, что нового, отец? — спросила Рахиль, поставив печенье в духовку и выйдя следом за мужем на заднее крыльцо, где он мыл руки в сверкающем чистотой тазу.

— Питер Стеббинс сказал мне, что сегодня к вечеру он будет здесь с друзьями, — ответил Симеон, многозначительно подчеркнув последнее слово.

— Вот как! — воскликнула его жена и задумчиво посмотрела на Элизу.

— Твоя фамилия Гаррис — правильно я запомнил? — спросил Симеон, снова входя на кухню.

Рахиль быстро взглянула на мужа, когда Элиза, испугавшись, не появилось ли где-нибудь объявление о ее розыске, дрожащим голосом ответила:

— Да.

— Мать! — позвал Симеон жену и вышел на крыльцо.

— Ты что, отец? — спросила она, вытирая на ходу белые от муки руки.

— Ее муж здесь, в поселке, и будет у нас сегодня ночью, — сказал Симеон.

— Да что ты, отец! — воскликнула Рахиль, просияв от радости.

— Верно тебе говорю! Питер ездил вчера на нашу станцию, и там его ждали старуха и двое мужчин. Один из них назвался Джорджем Гаррисом, и, судя по тому, что он о себе рассказывал, это и есть муж Элизы. Питеру он очень понравился. Неглупый, говорит, и красивый. Как ты думаешь, сейчас ей сказать?