Хижина дяди Тома

— Дорогая моя, чего вы, собственно, хотите? Негры — существа невежественные, забитые — отданы в полную, безоговорочную власть самодуров, которые не желают считаться ни с чем, даже с соображениями собственной выгоды, а таких среди нас большинство. Что же остается делать в их среде людям порядочным и гуманным? Только закрывать глаза и мало-помалу черстветь. Я не могу скупать всех несчастных рабов, я не странствующий рыцарь, который борется с несправедливостью везде, где бы он ее ни увидел. В нашем городе это занятие бесцельное. Лучшее, что я могу сделать, — это держаться в стороне.

Сен-Клер нахмурился, но ненадолго. Через минуту он опять заговорил с веселой улыбкой:

— Полно, кузина, не смотрите на меня так строго. Ведь вы только одним глазком, в щелочку увидели образчик того, что в той или иной форме творится повсюду на земле. Если вникать во все ужасы и бедствия, так и жить не захочется. Это все равно, что слишком внимательно приглядываться к стряпне нашей Дины.

И Сен-Клер снова взялся за газету.

Мисс Офелия села в кресло, вынула вязанье из сумочки и с негодующим видом задвигала спицами. Так прошло несколько минут, и наконец огонь, разгоравшийся в ее груди, вырвался наружу.

— Нет, Огюстен, я не могу примириться с этим и выскажу вам свое мнение напрямик! Меня возмущает, что вы защищаете рабство!

— Как! Вы все еще не успокоились? — сказал Сен-Клер, поднимая голову.

— Да, да! Меня возмущает, что вы защищаете рабство! — с еще большей горячностью повторила мисс Офелия.

— Я защищаю рабство? Да откуда вы это взяли?

— Конечно, защищаете! И не вы один, а все южане. Иначе, кто бы из вас стал держать рабов?

— Хорошо, будем говорить серьезно, — сказал Огюстен, — но сначала подвиньте мне вазу с апельсинами. Итак, дорогая моя кузина, по вопросу о рабовладельчестве двух мнений быть не может, — начал он, и лицо у него сразу приняло вдумчивое выражение. — Плантаторы, которые богатеют на этом, священники, которые угождают плантаторам, и политиканы, которые видят в рабовладении основу своей власти, могут изощряться как им угодно, пускать в ход все свое красноречие и ссылаться на евангелие, но истина остается истиной: система рабства есть порождение дьявола и служит лучшим доказательством того, на что сей джентльмен способен.

Мисс Офелия перестала вязать и устремила недоуменный взгляд на Сен-Клера, а он, явно довольный тем, что его сдова произвели на кузину такое впечатление, продолжал:

— Вы удивлены? Подождите, выслушайте меня до конца. Что такое рабовладение, проклятое богом и людьми? Лишенное всяких прикрас, оно предстанет пред нами вот в каком виде: негр Квэши — существо невежественное и беспомощное, а я сбразован и в руках у меня власть, следовательно, ничто не мешает мне обирать его до нитки и уделять ему лишь то, что я найду нужным. Негр Квэши делает за меня всю тяжелую, грязную работу. Сам я не люблю трудиться, поэтому пусть за меня трудится Квэши. Гнуть спину под палящими лучами солнца мало приятно — опять же вместо меня это может делать Квэши. Пусть Квэши зарабатывает деньги — тратить их буду я. Пусть Квэши увязает по пояс в болоте, чтобы я мог пройти посуху. Квэши будет всю жизнь исполнять мою волю, так как своей воли у него нет. Вот что такое рабство, кузина!

Сен-Клер встал и большими шагами заходил по веранде. На щеках его появился румянец, большие голубые глаза метали искры. Мисс Офелия никогда еще не видела его в таком волнении.

— Уверяю вас, кузина, было время, когда я думал так: пусть вся наша страна провалится в тартарары и навеки скроет от мира пятнающую ее мерзость — я без тени сожаления погибну вместе с ней. Мне много приходилось путешествовать по Америке, и, видя, что наши законы позволяют любому негодяю распоряжаться судьбой людей, которые куплены на деньги, добытые иной раз нечестным путем, позволяют властвовать над беззащитными детьми, девушками и женщинами, я был готов проклясть свою родину, а заодно и все человечество!

— Да, но как же вы… — начала было мисс Офелия.

— Как я мог сам погрязнуть в такой мерзости? — перебил ее Сен-Клер. — Вопрос коварный, но я на него отвечу. Эти невольники принадлежали раньше моему отцу и моей матери, а теперь они принадлежат мне. Умирая, отец завещал все свое состояние нам с братом. Сначала мы хозяйничали на плантации вдвоем, но года через два я понял, что помощи ему от меня мало. Вы только представьте себе: семьсот невольников, которых ты даже в лицо не знаешь, до которых тебе, в сущности, нет никакого дела, а о них надо заботиться, их надо кормить, с них надо требовать работу, как со скотины. А чего стоят надсмотрщики и неизбежный кнут!

— Я полагала, что вы все здесь оправдываете такое отношение к рабам, — проговорила мисс Офелия.