Хижина дяди Тома

Джон спешил к колодцу; Симеон-младший просеивал маисовую муку для лепешек; Мэри было поручено смолоть кофе. Рахиль же поспевала всюду. Усердие молодых помощников подчас готово было перехлестнуть через край. Но достаточно было ее легкого «Тише, тише!» или «Я не хотела бы», чтобы сразу восстанавливался порядок.

Все шло так ровно, так гладко и гармонично в этой обширной кухне, такая атмосфера ласкового доверия царила в ней, что каждый, казалось, с особой любовью делал свое дело. Даже вилки и ножи как-то по-особому мелодично звенели, ударяясь друг о друга; курица и ветчина весело шипели на сковородке, будто радуясь, что жарят их именно так, а не по-другому.

Маленький Гарри, Элиза и Джордж были встречены с такой сердечностью, что им снова показалось, будто все это лишь счастливый сон.

Вскоре все вместе сидели за столом. Одна только Мэри, стоя у очага, поджаривала гренки. Их подавали на стол постепенно, по мере того как они достигали того золотисто-коричневого цвета, который для гренков положено считать совершенством.

Казалось, Рахиль, сидевшая во главе стола, никогда не испытывала такого полного, такого настоящего счастья. В каждом движении ее, когда она протягивала блюдо с пирожками или наливала в чашку чай, сквозила нежная материнская заботливость.

Это был дом, по-настоящему дом! Семья! Джордж до этого дня никогда не знал, что означает это слово. Впервые надежда и вера в будущее согрели его душу. Мрачные сомнения, мучительное и горькое отчаяние — все это померкло, потонуло в этом море человеческого расположения, любви и доброжелательства.

— Отец, а что, если тебя опять накроют? — спросил Симеон-младший, намазывая масло на свою лепешку.

— Уплачу штраф, — спокойно сказал Симеон Холлидей.

— А если они тебя посадят в тюрьму?

— Неужели вы вместе с матерью не сумеете справиться с фермой? — улыбаясь, спросил отец.

— Мама все умеет! — воскликнул мальчик. — Но разве подобные законы не позор! Я ненавижу всех этих рабовладельцев!

— Надеюсь, дорогой хозяин, — с тревогой спросил Джордж, — что вы из-за нас не подвергаете себя неприятностям?

— Не волнуйся, Джордж, — произнес спокойно Симеон Холлидей. — Для чего же мы существуем на свете? Если б мы не были готовы идти на риск ради доброго дела, то чего бы мы тогда стоили?

— Да, но я не потерплю, чтобы вы рисковали из-за нас! — произнес Джордж, волнуясь.

— Не тревожься, Джордж. То, что мы делаем, делается не только для тебя, а во имя правды и человечности. Пробудь здесь спокойно весь день. Вечером, в десять часов, Финеас Флетчер отвезет тебя и твоих спутников до следующего поселка. Преследователи близко, и мы не хотим тебя задерживать.

— Но тогда к чему откладывать? — воскликнул Джордж.

— Пока ты в безопасности. В нашем поселке все люди верные, и все они настороже. К тому же тебе будет спокойнее передвигаться ночью.

Глава XIVЕва

Миссисипи![13] Какая волшебная палочка изменила ее с тех пор, как Шатобриан в поэтическом стиле рассказывал о девственном безлюдии, о бескрайних пустынях, о сказочных красотах природы, среди которых катятся ее воды!

Можно подумать, что за короткий срок эта река, овеянная поэзией фантастической легенды, перенеслась в царство реальности, не менее ослепительной. Какая другая река в мире несет к океану такие сокровища?

Но гордая река обречена также нести на себе чудовищную тяжесть горьких слез и стонов угнетенных, нестерпимую муку истерзанных сердец, возносящих мольбу к неведомому и далекому, незримому и безмолвствующему богу…

Последние лучи заходящего солнца играют на безбрежных волнах этой реки, широкой, как море. Трепещущий тростник, высокие кипарисы, с которых траурными гирляндами свисают темные мхи, освещены золотистым блеском заката.

Тяжело груженный пароход продолжает свой путь.

Тюки хлопка громоздятся всюду — на бортах, на носу, на палубах: здесь скопился урожай многих плантаций. Издали пароход кажется огромной движущейся серой глыбой.

Нам долго приходится искать, прежде чем мы обнаружим нашего старого друга Тома. Он сидит на носу среди гор тюков.

Просьбы мистера Шельби оказали некоторое действие; да Хеллей и сам убедился в кроткой покорности Тома и в его спокойной, никогда не изменяющей ему выдержке.

Вначале Хеллей неусыпно следил за Томом, но постепенно спокойствие и покорность Тома вселили в душу работорговца какое-то подобие уважения к негру. Он уже менее упорно следил за Томом и, довольствуясь его честным словом, разрешал ему свободно расхаживать по пароходу.

Добрый и услужливый, всегда готовый оказать помощь любому из грузчиков и матросов, он завоевал общие симпатии.

Убедившись, что делать больше нечего, он отыскивал себе местечко среди груды тюков и углублялся в чтение Библии.

За этим занятием мы и застали его сейчас.