Хижина дяди Тома

— Я поднялся в четыре часа, — сказал Финеас, — и мчался сюда во весь опор. Если они выедут, как собирались, то я, во всяком случае, опередил их часа на два, на три… Да, кроме того, неосторожно выехать до наступления темноты. В соседних поселках есть два или три человека, враждебно настроенных к нам. Увидев нашу повозку, они могут попытаться задержать нас. Но часа через два, я думаю, мы можем уже рискнуть. Я схожу к Майклу Кроссу и уговорюсь с ним, чтобы он верхом следовал за нами. Он нам даст знать, если преследователи станут нас настигать. Лошадка Кросса по быстроте не имеет себе равных. Я позабочусь о лошадях и предупрежу Джима и его мать, чтобы они были готовы к отъезду. Мы можем надеяться добраться до наших друзей раньше, чем преследователи успеют напасть на нас. Мужайся, друг Джордж! Не впервые мне приходится вызволять людей, оказавшихся в таком положении, как ты и твоя семья.

Финеас вышел, закрыв за собою дверь.

— Финеас ничего не боится, — сказал Симеон, — и сделает для тебя все.

— Если б меня не мучила мысль, что вы из-за нас можете подвергнуться опасности…

— Будь добр, Джордж, не повторяй таких слов. Мы делаем то, к чему нас обязывает наша совесть. А теперь, мать, — добавил Симеон, обращаясь к Рахили, — поторопись со своими приготовлениями. Мы не можем отпустить наших друзей голодными.

Пока Рахиль и ее дети заканчивали изготовление маисовых лепешек, варили курицу и окорок, Джордж и его жена сидели в соседней комнате, держась за руки и с ужасом думая о том, что, быть может, через несколько часов они будут разлучены навсегда.

— Элиза, — говорил Джордж, — люди, у которых есть близкие, друзья, земли, дома и деньги, не могут любить друг друга так, как любим мы, у которых нет ничего, кроме этой любви. До встречи с тобой, Элиза, никто не любил меня, кроме матери и сестры. Я вспоминаю мою дорогую Эмилию такой, какой она была утром того дня, когда торговец увез ее. Она пробралась ко мне в уголок, где я спал… «Бедный Джордж, — шептала она, — ты лишаешься последнего друга. Что будет с тобой, несчастный мой мальчик!» Я вскочил, обнял ее… рыдал… Она тоже плакала. Это были последние ласковые слова, которые мне пришлось слышать. Прошло десять лет, и сердце мое, казалось, иссохло, как песок. Так было, пока я не встретил тебя. Твоя любовь воскресила меня. Я стал новым человеком. И хотя бы мне пришлось пролить всю кровь до последней капли, они не оторвут тебя от меня, Элиза! Чтобы захватить тебя, им придется перешагнуть через мой труп.

— Да сжалится над нами бог! — прошептала Элиза. — Только бы он дал нам возможность вырваться из этой страны… Это единственное, о чем мы просим.

— Бог? Но ведь он на их стороне! — с горечью проговорил Джордж.

— Дети мои, — позвала из другой комнаты Рахиль, — ужин уже ждет вас!

В это время в дверь постучали. Вошла Руфь.

— Я спешила принести мальчику три пары теплых, чистых, мягких шерстяных чулок, — сказала она. — В Канаде ведь очень холодно. Будь мужественна, дорогая, — проговорила Руфь, опускаясь на стул подле Элизы. Она ласково пожала руку молодой женщины и тут же сунула Гарри пирожок.

— Я принесла для него несколько штук, — сказала она, роясь в карманах. — Ребята ведь постоянно хотят есть…

— Какая вы добрая! — сказала Элиза.

— Садись за стол, Руфь, и поужинай с нами, — приветливо предложила молодой женщине Рахиль.

— Не могу, Рахиль! Я оставила Джона с малышом, а лепешки в печке… Если я задержусь на лишнюю минуту, Джон даст пирогам сгореть и скормит малышу весь сахар, какой только найдется в сахарнице. Такой уж у него характер! — воскликнула, смеясь, Руфь. — Прощай, Элиза! Прощай, Джордж!

Несколько минут спустя у крыльца остановилась крытая повозка. Ночь была ясная, звездная. Финеас поспешно соскочил с козел, чтобы усадить путешественников.

Джордж вышел на крыльцо с ребенком на руках. Свободной рукой он поддерживал жену. За ним следовали Рахиль и Симеон.

— Сойдите-ка на минутку, — сказал Финеас, обращаясь к людям, уже сидевшим в повозке. — Я устрою поудобнее сиденье для женщин и ребенка.

— Вот две буйволовые шкуры, — сказала Рахиль. — Уложи их на сиденье.

— Джим! Держи пистолеты наготове, — сказал Джордж. — Ты знаешь, что́ нам делать, если нас настигнут!

— Еще бы не знать! — произнес Джим, выпрямляя могучие плечи. — Не бойся! Я не позволю им снова отнять у меня мать.

Пока они разговаривали, Элиза успела проститься с Рахилью. Симеон усадил ее в повозку, где она устроилась вместе с ребенком на заднем сиденье. Старуха поместилась рядом с ней. Джордж и Джим примостились на скамеечке впереди них, а Финеас занял место на козлах.

— Доброго пути! — напутствовал их Симеон.

— Благодарим вас от всего сердца! — послышалось в ответ.

Повозка тронулась, стуча и громыхая. Разговаривать было невозможно.

Они ехали по дороге, извивавшейся сквозь густую чащу леса, подымались в гору, спускались вниз, ехали по унылой, безлюдной равнине. Проходили часы, и повозка все дальше и дальше удалялась от дома квакеров.