Хлопок одной ладонью

Человек не должен жить так хорошо, чтобы ему не захотелось оторвать свою задницу от мягкого кресла ради защиты отечества или собственного порога. Средневековые бароны, наверное, были грубые и некультурные ребята, но свой долг они осознавали. Год, два, три ты обдираешь своих подданных ради парчи для баронессы или бочек вина для друзей. Но когда нападает другой барон, или гунны там, неважно, ты обязан выйти во главе дружины с копьем и мечом, а вернуться «со щитом или на щите». Категорический императив «общественного договора».

В этом мире, когда придет роковой час, трудно поверить, что нынешние бароны наденут ржавые латы и взгромоздятся в седло. Не тот человеческий материал. И вообразить многомиллионные армии, солдаты которых не просто покорно, но с энтузиазмом штурмуют Верден или домик паромщика на Изере, тоже крайне трудно. Нет, действительно, Рим IV или V века нашей уже эры. И где Аэций (Прим. автора — римский полководец, разгромивший войска гуннов на Каталаунских полях), последний римлянин?

Но ведь именно в этом мире собирался Лихарев провести свои последние дни. Тысяч этак пятьдесят-семьдесят. И, как рачительный хозяин, приобретший имение, совсем не хотел, чтобы на его границах, а уж тем более — внутри, происходили какие-то беспорядки и нестроения.

Следовательно, уже не для высшего руководства на Таорэре и не для каких-то возвышенных целей вообще ему придется присматривать, чтобы местные жители не слишком распускались.

Чему, собственно, его и учили.

Накинув на плечи халат, он с сигарой вышел на балкон. В этот раз рассвет над Парижем вставал совершенно банальный, вроде бы как над провинциальным Кологривом. Не в том дело, что Кологрив заведомо хуже столицы Франции по свойствам атмосферы, а просто потому, что от города на Сене все ждут неких восторгов во всем абсолютно. А на самом-то деле…

Ну, шиферные крыши, ну, туманчик, низкие тучи, сквозь которые рано или поздно пробьется солнце. Вон там, слева, говорят, собор Парижской Богоматери. Допустим, ну и что? Нарисованный, этот пейзаж вызывал бы скуку.

Неожиданно сзади к нему скользнула девушка. Совсем почти ни во что не одетая.

Положила ему руки на плечи.

Вот только сейчас он вспомнил, что зовут ее не совсем обычно. Эвелин, вот как.

— Валентайн, ты не хочешь продолжить нашу дружбу? — спросила она, причем совершенно деловым тоном, без всяких там обволакивающих движений и прочих дамских штучек. Очень практично, чисто по-французски. Русская бы начала мурлыкать о любви, а то и требовать чего-то, из факта вытекающего…

— Отчего нет? Не меньше недели я здесь собираюсь пробыть… — чисто профессионально он терпеть не мог подобного рода подходов.

— А дальше?

— Вот дальше и видно будет. Я загадываю в крайнем случае на сутки вперед. И то не всегда получается. У русских говорят: «Господь Бог всем обещает вечную жизнь, но не гарантирует завтрашнего дня». Зато на десять минут могу планировать свободно. Сначала в постель, потом кофе, потом снова в постель, а еще потом можно поехать, например, в Версаль. Как?

— Принимается. Только скажи мне, Валентайн, ты кто? Миллиардер, русский князь, начальник тайной полиции инкогнито?

— Странный вопрос, тебе не кажется? Первые две позиции, впрочем, еще понятны, а последняя? Я дал какие-то основания? Сорил деньгами, бил тебя по лицу, вербовал в свой гарем или в тайные агенты? Мы с тобой немного выпили, немного любили друг друга, кажется, цитировали Верлена и Бунина. Все, по-моему. Так в чем дело? Или у вас по-прежнему судят о России по книжке маркиза де Кюстина?

Ему действительно было интересно, в чем и как он промазал, общаясь с этой миленькой, достаточно образованной для своего времени девчонкой, но ведь и не более?

— Ты что, правда о себе этого не знаешь?

— Чего? — теперь уже всерьез удивился Лихарев.

Эвелин провела рукой по его плечу, как-то очень мягко коснулась губами шеи ниже уха.

— Какое впечатление производишь. По крайней мере — на женщин. Я совсем немного понаблюдала за тобой из-за соседнего столика, и мне неудержимо захотелось познакомиться. Думаешь, я к французу или америкашке подошла бы? А услышала твой голос, как ты с гарсоном разговаривал. Слишком ты… неординарен. Даже когда молчал и смотрел по сторонам. Я же не дура. Я доктор философии. Из Сорбонны. А ты что думал? Официантка или секретарша из офиса? Таких людей, как ты, — один на миллион, да и то, если повезет встретить среди восьми миллиардов прочих. Нет, ты правда этого не замечаешь?

— Слушай, Эвелинка, ты от своей философии не повредилась? Что ты несешь? Хорошо, что сейчас не старые времена, за шпиона не сойду и не посадят по подозрению. А раньше очень даже могли, Сюрте Женераль считалась охранкой не хуже прочих…

И не успела Эвелин задать ему следующий вопрос, перебил его своим ответом: