Хольм ван Зайчик как зеркало русского консерватизма

Практика (от Дэна Брауна до Дела дервишей) показывает, что народ страшно тащится от интерпретаций древних текстов и нахождения в них ключей к разгадкам. Нам бы это надо эксплуатнуть. Найти в Луньюе, либо Даодэцзине, а может, в какой-то самой знаменитой из твоих бицзи несколько фраз, которые можно толковать различно, (что и делалось разными переводчиками), потом дать свой вариант перевода, который на что-то укажет. Например, на мотивировки. Найди в мире место, где живут бедно, и сделай его богатым... Черного кобеля отмой добела, как и надлежит благородному мужу... Что-то вот так. Найдут, скажем, в прикроватной тумбочке у Авигдора ксилограф, и там подчеркнут этот фрагмент. Но точный перевод окажется более назидательным: типа помогай слабому с умом.

Вполне может быть и иной какой-то вариант, это неважно.

На долю кого из персонажей выпадет работа с древним текстом — решим в рабочем порядке, в зависимости от основных ходов. Просто явно нельзя упускать возможности, которые нам как бы на роду написаны.

***

Этот файл датирован у меня 02.07. 2010.

Однако по целому ряду как объективных, так и субъективных факторов работа не пошла. Эпоха изменилась, читатель изменился, издательская политика изменилась; гонорары, между прочим, тоже изменились, причем резко в худшую сторону. Изменились и мы — достаточно вспомнить, что каждому из нас действительно стало больше на десять лет. Не скажу за Игоря, но если в двухтысячном я мог по паре недель работать до четырех ночи, а вставал в восемь утра и снова, как огурчик, садился к станку или бежал на работу, то в десятом уже после программы «Время» начинал засыпать зверски, и даже если пытался заставлять себя таращиться в монитор, так только падежи путать был способен.

В наше время идеи ван Зайчика уже не являются ни откровением, ни криминалом. Теперь о духовных скрепах только ленивый не высказывается. Правда, беспокоит меня подозрение, что вокруг этих скреп мгновенно сложился столь же крепко сбитый и замкнутый коллектив, как в свое время — вокруг прав человека. Золоченые отруби в две эти кормушки подливают разные кормильцы, что правда, то правда — но принцип питания, сдается мне, один и тот же. Тех, кто не оказался в момент пуска красной ракеты в шаговой доступности от корытца и не успел поэтому нагнуться к нему вовремя, уже не ждут. Самим же не хватает! И никогда не будет хватать. Ведь, хотя от каждого по способности, каждому по потребности, усе правильно, граждане, усе справедливо, но потребности-то растут куда быстрее способностей!

Боюсь, что при такой системе всю эту духовность очень быстро доведут до абсурда и вывернут наизнанку ровно так же, как уже вывернули наизнанку и превратили в омерзительную пародию борьбу за права человека.

Но это — к слову. Все равно я на стороне духовных скреп. Здесь стою, и не могу иначе.

В начале же века евроцентризм сугубо доминировал в среде гуманитарной интеллигенции, и поэтому мы с Игорем после выхода первых же томов с ходу, что называется, огребли по полной.

Не стану даже пытаться перечислить, кто так ли, сяк ли обвинял нас ни много, ни мало — в фашизме; то коричневом, то красном, то красно-коричневом, но во всех случаях — антизападном. Так порой и выражались: «Святыни с любовью созданного ван Зайчиком евразийского рейха... Скверные повороты в истории зачастую бывают порождены... и весьма незначительными инцидентами — выпуском тошнотворных ксенофобских книг в Санкт-Петербурге или звоном пивных кружек в славном городе Мюнхене... Творения ван Зайчика, помимо своего гнусного антизападного содержания...».

Но одну из коллизий я все же хотел бы вспомнить, потому что к хору чисто абстрактных для меня картонных борцов с фашизмом (почему-то настоящего фашизма ни тогда, не теперь в упор не видящих) присоединилась лично известная мне персона. Дальняя, но давняя моя знакомая по питерскому Союзу писателей, интеллигентная и лиричная красавица, в обычной жизни, сколько я мог тогда судить, человек исключительной порядочности. Она проявила себя ярче всех. Не потому ярче, что написала лучше всех или высказалась умнее всех, но потому, что, пользуясь знакомством, позвонила мне, сообщила, что хочет написать о ван Зайчике и попросила по-товарищески рассказать о проекте в подробностях. Я привел ее в наш институт, познакомил с Игорем, и мы с ним битых два часа показывали ей первоисточники, знакомили с замыслом, отвечали на ее вопросы... Усвоив полученный материал, поэтесса и журналистка опубликовала аж несколько статей.