Холодный дом

Сэр Лестер Дедлок кашлянул, как бы желая выразить, что не может больше слышать ни слова о подобном субъекте, и простился с нами чрезвычайно церемонно и вежливо. Я постаралась поскорее уйти в свою комнату и не выходила из нее, пока не овладела собой. Это было очень трудно, но, к счастью, никто ничего не заметил, и когда я снова сошла вниз, все только подшучивали надо мной, вспоминая, как я была молчалива и застенчива в присутствии знатного линкольнширского баронета.

И тогда я решила, что пора мне рассказать опекуну все, что я знаю о себе. Так тяжело было думать, что теперь я могу встретиться с матерью, что меня могут пригласить к ней в дом и даже что мистер Скимпол – хоть он вовсе мне не друг – будет удостоен вниманием и любезностью ее мужа, – так тяжело было сознавать все это, что я почувствовала себя не в силах найти правильный путь без помощи опекуна.

Когда все ушли спать и мы с Адой, как всегда, немного поболтали в нашей уютной гостиной, я снова вышла из своей комнаты и отправилась искать опекуна в его библиотеке. Я знала, что в этот час он всегда читает, и когда подошла к его двери, увидела свет настольной лампы, падающий в коридор.

– Можно войти, опекун?

– Конечно, девочка моя. А что случилось?

– Ничего. Просто я решила воспользоваться часом, когда все в доме спят, чтобы сказать вам несколько слов о себе.

Он подвинул мне кресло, закрыл книгу и, отложив ее, обратил ко мне свое доброе, внимательное лицо. Я не могла не заметить, что лицо у него опять какое-то странное, совсем как в ту ночь, когда он сказал, что у него есть заботы, которых мне не понять.

– Все, что касается вас, милая Эстер, касается всех нас, – сказал он. – Как бы охотно вы ни говорили со мною, я буду слушать вас еще охотнее.

– Я знаю, опекун. Но я так нуждаюсь в вашем совете и поддержке. Ах, вы не подозреваете, как я в этом нуждаюсь, и особенно сегодня.

Он удивился моей горячности и даже немного встревожился.

– Мне так хотелось поговорить с вами, – сказала я, – хотелось с той самой минуты, как приехал к нам гость.

– Какой гость, дорогая? Сэр Лестер Дедлок?

– Да.

Он скрестил руки и с глубочайшим изумлением посмотрел на меня, ожидая, что я скажу еще. Я не знала, как мне подготовить его.

– Слушайте, Эстер, – проговорил он с улыбкой, – кто-кто, но чтобы вы могли иметь какое-то отношение к нашему гостю – вот уж чего я бы никак не подумал!

– Ну да, опекун, конечно. И я не думала когда-то.

Улыбка сошла с его лица, и оно сделалось серьезным. Он подошел к двери, чтобы убедиться, закрыта ли она (но об этом я уже позаботилась), и снова сел на свое место рядом со мной.

– Опекун, – начала я, – вы помните тот день, когда мы бежали от грозы и леди Дедлок говорила с вами о своей сестре?

– Конечно. Конечно, помню.

– И напомнила вам, что они с сестрой разошлись, «пошли каждая своей дорогой».

– Конечно.

– Почему они расстались, опекун?

Он взглянул на меня и переменился в лице.

– Дитя мое, что за вопросы? Не знаю. Да, кажется, и никто не знал, кроме них самих. Кто мог ведать тайны этих гордых красавиц! Вы видели леди Дедлок. Если бы вы видели ее сестру, вы заметили бы, что она была так же непоколебима и надменна, как леди Дедлок.

– Ах, опекун, я видела ее много, много раз!

– Вы ее видели?

Он немного помолчал, закусив губу.

– Так вот, Эстер, когда вы как-то раз, давно, говорили со мной о Бойторне, а я сказал вам, что однажды он чуть было не женился и его невеста хоть и не умерла в действительности, но умерла для него, причем эта трагедия повлияла на всю его дальнейшую жизнь, – знали ли вы все это, знали вы, кто была его невеста?

– Нет, опекун, – ответила я, страшась света, который, пока еще тускло, забрезжил передо мной. – Нет, да и сейчас не знаю.

– Это была сестра леди Дедлок.

– Но почему, – выговорила я с большим трудом, – скажите мне, опекун, умоляю вас, почему разошлись они – мистер Бойторн и она?

– По ее желанию; а по какой причине – неизвестно; это она утаила в своем непреклонном сердце. Впоследствии он предполагал (хоть и не знал наверное), что она поссорилась с сестрой, жестоко уязвившей ее гордыню, и безмерно страдала от этого; во всяком случае, она написала Бойторну, что с того числа, которым помечено ее письмо, она для него умерла, – да так оно и оказалось, – а к решению своему пришла потому, что знает, как сильна в нем гордость, как остро развито в нем чувство чести, свойственные и ее натуре. Зная, что эти качества главенствуют в его характере, как и в ее собственном, и считаясь с этим, она, по ее словам, принесла себя в жертву и будет нести свой крест до самой смерти. Так она, к сожалению, и поступила: с тех пор он никогда больше не видел ее и ничего о ней не слышал. Как, впрочем, и все те, кто ее знал раньше.

– Ах, опекун, это я виновата! – вскричала я в отчаянии. – Какое горе я причинила невольно!

– Вы, Эстер?

– Да, опекун. Невольно, но все-таки причинила. Эта женщина, что жила в уединении, – первая, кого я помню в жизни.

– Не может быть! – вскричал он, вскочив с места.

– Да, опекун, да! А ее сестра – моя мать!