Холодный дом (главы XXXI-LXVII)

- А пока нет опасности, что тайна откроется? - спросила я. - Сейчас этой опасности нет, любимая моя матушка?

- Есть! - ответила мне мать. - Тайна чуть было не открылась. Только случай помог ее сохранить. Но другой случай может раскрыть ее... в любой день, может быть, завтра.

- Вы боитесь кого-нибудь?

- Тише! Не дрожи и не плачь так горько из-за меня. Я недостойна этих слез, - проговорила мать, целуя мне руки. - Я очень боюсь одного человека.

- Это ваш враг?

- Во всяком случае, не друг. Он слишком бесстрастен и для вражды и для дружбы. Это поверенный сэра Лестера Дедлока, и он, как говорят, "вервый человек", но верность эта чисто деловая, бесчувственная - он никого не любит, только очень дорожит выгодами, привилегиями и славой, которыми пользуется как хранитель тайн многих знатных семейств.

- У него возникли подозрения?

- Возникли.

- Неужели он подозревает вас? - спросила я в тревоге.

- Да! Он вечно следит за мной, вечно тут, рядом. Я могу держать его в известных границах, но избавиться от него окончательно не могу.

- Неужели он не знает жалости, угрызений совести?

- Нет; он не знает и гнева. Он равнодушен ко всему на свете, кроме своего призвания. А его призвание - узнавать чужие тайны и пользоваться властью, которую они дают ему, не деля ее ни с кем и никому ее не уступая.

- Вы не могли бы довериться ему?

- И пытаться не буду. Много лет я шла своим темным путем, и он как-нибудь да кончится. Я в одиночестве буду идти им до конца, каков бы ни был конец. Близок он или далек, но, пока я не пройду всего пути, ничто не заставит меня свернуть с него.

- Милая матушка, неужели вы так твердо решились на это?

- Да, я решилась. Я долго побеждала безрассудство безрассудством, гордость - гордостью, презрение - презрением, дерзость - дерзостью и подавляла тщеславие многих еще большим тщеславием. И эту опасность я преодолею, если смогу, а если нет, устраню ее своей смертью. Кольцо опасности сомкнулось вокруг меня, и это почти так же страшно, как если бы вот эти чесни-уолдские леса глухой стеной сомкнулись вокруг дома; но мой путь от этого не изменится. У меня один путь, другого быть не может.

- Мистер Джарндис... - начала было я, но мать торопливо перебила меня вопросом:

- А он подозревает?

- Нет, - ответила я. - Ничуть! Уверяю вас, он ни о чем не подозревает! - И я передала ей с его слов все то, что он знал о моем происхождении. - Но он такой добрый и умный, - сказала я, - и, быть может, если б он знал...

Моя мать, все время сидевшая неподвижно, теперь прикоснулась рукой к моим губам и прервала меня.

- Можешь довериться ему вполне, - сказала она немного погодя. - На это я охотно даю согласие - жалкий дар покинутой дочери от такой матери! - но не говори об этом мне. Какая-то гордость во мне еще живет, даже теперь.

Я объяснила ей, насколько сумела тогда и насколько могу припомнить теперь, ибо волнение мое и отчаяние были так велики, что я сама едва понимала свои слова, хотя в моей памяти неизгладимо запечатлелось каждое слово, произнесенное моей матерью, чей голос звучал для меня так незнакомо и грустно, - ведь в детстве я не училась любить и узнавать этот голос, а он никогда меня не убаюкивал, никогда не благословлял, никогда не вселял в меня надежду, - повторяю, я объяснила ей, или попыталась объяснить, что мистер Джарндис, который всегда был для меня лучшим из отцов, мог бы ей что-нибудь посоветовать и поддержать ее. Но моя мать ответила: нет, это невозможно; никто не может ей помочь. Перед нею лежит пустыня, и по этой пустыне она должна идти одна.

- Дитя мое, дитя мое! - промолвила она. - В последний раз! Эти поцелуи - в последний раз! Эти руки обнимают меня в последний раз! Мы больше не встретимся. Мне нужно остаться такой, какой я была так долго, иначе нечего и надеяться сохранить тайну. Вот какое возмездие, вот какая судьба выпали мне на долю. Если ты услышишь о леди Дедлок, блестящей, преуспевающей, окруженной лестью, подумай о своей несчастной матери, которая страдает под этой личиной от угрызений совести. Знай, что она мучается, бесплодно раскаивается, убивает в своем сердце единственную любовь и искренность, на какие способна! И прости ей, если можешь, и моли бога простить ее, хоть и он этого не может!

Мы обнимали друг друга еще несколько минут, но она так овладела собой, что отвела мои руки и, положив их мне на грудь, поцеловала в последний раз, потом уронила, отошла от меня и исчезла в лесу. Я осталась одна; а там вдали, безмятежный и безмолвный в игре света и теней, стоял старый дом с террасами и башенками - тот дом, который вначале, когда я впервые его увидела, казался мне погруженным в полный покой, а теперь предстал передо мною черствым и безжалостным свидетелем мук моей матери.