Хомотрофы

– С кем ты разговариваешь? – строго спросила Эфа. – Тебе нельзя сейчас говорить. Целуй скорее закон!

Я видел, как суживаются зрачки Андрея.

– Ну же! – в голосе Эфы послышалась тревога.

Телесные ощущения стали возвращаться. Я почувствовал, как у меня пересохло в горле. От приторного запаха благовоний болела голова.

– Беги отсюда! – твердо сказал Андрей.

Ощущения блаженства, понимания собственного предназначения оказались иллюзорными и вмиг исчезли. Я почувствовал прилив страха.

«Нет!» – сказал я себе.

– Еще минута – и будет поздно! – крикнул Андрей. – Беги!

И тогда я развернулся, оттолкнул Эфу, еще кого-то и, не видя перед собой ничего, бросился к выходу.

По пути я сбил человека, входившего в Дом молитвы. Он с криком упал на ступени.

Яркий солнечный свет ослепил меня. На подгибающихся ногах я спустился по ступенькам и, шатаясь, побежал прочь.

24

Оказалось, история со стариком-вахтером была не последним испытанием.

Во вторник утром позвонил Гавинский и сообщил:

– Сегодня вечером, в девять часов, вам надо подъехать к Дому молитвы.

– Это еще зачем? – воскликнул я, ужаленный неприятным предчувствием.

– Доверьтесь мне, – сухо сказал Гавинский и положил трубку.

День прошел кое-как. Я готовил себя к чему-то жуткому, хоть совсем не знал, что меня ожидает. Есть ли у меня еще шанс после битвы, к которой я готовился, остаться тем, кем был раньше. Даже если получится поразить дракона, не выйдет ли так, что вместе с ним надо будет уничтожать и меня самого?

С тех пор, как я впервые попробовал вкус страха, в меня вселилось необычное ощущение. Иногда, когда я шел по этажу одного из зданий аппарата управления, неожиданно что-то заставляло меня останавливаться и принюхиваться.

Это было похоже на сон. Я ощущал, как где-то за стеной какой-нибудь нерадивый клерк, не успевший в срок подготовить отчет, безуспешно пытается справиться с ледяным комком, застрявшим у него между горлом и желудком. Я сочувствовал бедняге, но вместе с тем испытывал какое-то странное злорадство. Сам виноват, стоило тебе быть расторопнее, приятель, надо все правильно планировать и вовремя исполнять. Твоя собственная лень тебя погубила, а значит, всю ответственность за нарушение несешь ты сам.

И еще это было похоже на секс. Когда видишь красивую женщину и понимаешь, что природа создала тебя и ее удивительным образом соответствующими друг другу, то с досадой думаешь о тех глупых условностях, которые разделяют вас. Какие-то умники измыслили законы, по которым ты не можешь по своему желанию заполнить пустоту конгруэнтным объемом.

Я чувствовал запах страха, мне хотелось отобрать этот пульсирующий сгусток вместе с прилагающимся к нему количеством жизненной силы, но я не мог это сделать. Я гнал от себя наваждение не потому, что до сих пор оставался самим собой, а только из-за того, что запрещено сосать страх на чужой территории, у чужих доноров.

Очнувшись, я тер себе виски, пытаясь понять, как могло статься, что я, бунтарь, которого считают избавителем, вдруг становился похожим на голодного шакала, почуявшего где-то вдалеке запах больного зверя. Я опасливо озирался: не заметил ли кто, как я, распустив слюни, нюхаю воздух, но к счастью никто ни разу не увидел меня в таком мерзком состоянии.

Хотел бы я знать, какой урок хочет сегодня преподать мне Гавинский? Что, если завтра, проснувшись утром и глянув в зеркало, я увижу ехидную ухмылку и злобу в своих глазах и уже не смогу понять, что хорошо, а что плохо, ибо превращусь в кровожадного вампира, орудие древнего безликого зла, жаждущего людского страха.

Я закрылся в своем кабинете и целый день никого не пускал к себе. Мне хотелось вернуться в свое прежнее состояние, забыть все то, что я усвоил на уроках Гавинского. Но, однажды научившись плавать или ездить на велосипеде, ты уже никогда не разучишься это делать. Чем больше я пытался избавиться от приобретенной способности, тем сильнее становилась потребность вновь почувствовать приближение пульсирующего сгустка.

Несколько раз в течение этого дня я ощущал легкий аромат страха, доносящийся из-за стены. Хоть я и не давал повода бояться себя, сотрудницы, воспитавшие в себе самоотдачу и постоянную боязнь, не могли обходиться без того, чтобы неосознанно вынашивать в себе пищу для таких, как я.

Пару раз у меня возникало желание выйти и крикнуть: «Все, дамы! Сегодня я вас отпускаю пораньше! Шагом марш домой!», но я знал, что фраза, принятая на ура в «And\'е», в структурном подразделении «Полиуретана» может вызвать короткое замыкание.

Я стал продумывать, как будет выглядеть мой первый номер газеты, – не тот, что я предоставлю на рецензирование Гавинскому, а другой, провокационный, что будет выпущен без ведома заместителя начальника службы безопасности. Его задачей будет усилить резонанс в рядах обездоленных полиуретанцев. Выпуск номера я хотел приурочить к нашей победе. В случае провала он будет служить мне некрологом.

Наконец, день подошел к концу. Я вышел из кабинета и позволил сотрудницам уйти, так как без особого разрешения даже после окончания рабочего дня они сами никогда не расходились.