Хозяйка судьбы. Образ женщины в традиционной ирландской культуре

Кодирующий канал восприятия откровения глагол вижу может быть назван одной из универсалий экстатической перцепции будущего, причем – не только для традиции ирландской. Как мы можем предположить, именно ясновидение, т. е. восприятие будущего как чувственного образа (в первую очередь – зрительного) является более арахаическим, т. к. находится в прямой связи с древними экстатическими техниками, основанными на намеренном достижении так называемого «измененного состояния сознания» и широко представленными практически у всех народов, находящихся на стадии первобытного развития или – близких к ней. Для ирландской традиции такая «техника» описана как особый ритуал imbas forosnai (о чем, также в связи с Федельм – см. ниже). Однако сказать, что чувственное откровение (в терминах Аверинцева – женский тип пророчества) стадиально предшествует тому, что может быть названо «мантикой» (основанное на распознавании знаков осмысление будущего, скорее – мужской тип) мы все же не можем, и, более того, для традиции кельтской, как нам кажется, данная «половая» стратификация оказывается нарушенной: ср. галльские пророчицы, гадающие на внутренностях жертвы (т. е. – распознавание знаков), и ирландский поэт–пророк филид, погружающийся в ритуальный сон–откровение. Представление о том, что будущее можно «увидеть» (или как–то иначе воспринять при помощи органов чувств), практически у всех народов сосуществует и развивается параллельно с идеей возможности «вычисления» будущего по разного рода приметам, причем сказанное относится далеко не только к культурам архаическим. Так, например, в мягко говоря «популярной» книге Пророки? Прозорливцыг?, рассчитанной на известную долю стремления к «чудесному» у современного обывателя, говорится примерно то же самое, что отмечала Е. Приходько для традиции древнегреческой: "Чтобы выйти на информацию, которая исходит из будущего, – пишет ее автор А. А. Горбовский, – существуют определенные методы и приемы. При всем их многообразии, они, как представляется мне, довольно четко разделяются на три направления, три пути:

– восприятие будущего в форме озарения, вспышки;

– использование разного рода искусственных приемов, чтобы достичь «измененных состояний сознания»;

– путь косвенного приема информации из будущего (предзнаменования, приметы, гадание)" [Горбовский 1991, 25].

То, что Федельм в своем умении воспринять яркую чувственную картину будущего далеко «не одинока», наверное, не требует лишних подтверждений. Приведем лишь одну параллель, как это ни странно, для кельтской традиции достаточно важную как в сюжетном плане, так и на языковом уровне. Мы имеем в виду древнеисландскую Вельву, которая в своем прорицании постоянно использует именно терминологию визуального кода: sá ’видела’. Как отмечает Т. В. Топорова, в данном случае «визуальный код выступает в качестве модификации космогонического кода» [Топорова 2001, 25]. Т. е., иными словами, констатация видения объекта может быть эквивалентна не только констатации его существования, но, отчасти, – и креации данного объекта (ср. др. – ирл. fil ’гляди’, включенное в парадигму глагола существования: «я вижу замок» = «замок существует», а на уровне мифологическом – «я создаю замок»).

Употребляющийся в эпизоде с Федельм, как и в ряде других, глагол ad – сш ’вижу’ является префиксальным образованием от глагольной основы ci-, встречающейся только в композитах. Она может предположительно возводиться к и. – е. *k ^w es– из *k ^w ei– ’ исследовать, изучать, знать’ [Buck 1949, 1043], либо – возникнуть в результате метатезы и. – е. *sek ^w – ’ смотреть, следить’ [LEIA–C, 91], что позволяет описать глаголы «провидения», которые используют в своем монологе Федельм и Вельва как однокоренные, т. е. восходящие, возможно, к какому–то общему архаическому концепту получения знания посредством визуального кода. Впрочем, сам факт наличия такого концепта изначально мог быть и не связан с идеей получения откровения в виде чувственного зрительного образа. Как пишут Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов, и. – е. основа, кодирующая идею «смотрения–слежения–получения знания», входит в состав архаической охотничьей терминологии, т. е. вида деятельности, «с которым у древних индоевропейцев, очевидно, были связаны разные суеверные представления» [Гамкрелидзе, Иванов 1984, 696]. Таким образом, концепт «слежения» (т. е высматривания добычи и узнавания ее местонахождения, видимо, по разного рода приметам), кодируемый и. – е. *sek ^w -, как бы со временем смещается из области сознания в область чувственную и начинает обозначать «видение» как таковое, а в сфере сакральной – передает идею чувственного воприятия будущего, как раз – противоположную и «мантике», и изначальному «выслеживанию добычи».