Кимоно

— Нет, — сказал Реджи, — это совсем новая глава в моем опыте. Быть может, старый Гардвик был прав. Мне еще многому остается учиться, и слава Богу. Вероника была личностью, а Яэ — символ. Она для меня модель, как для художника. Она для меня Восток, потому что для меня непонятен Восток, чистый и неразбавленный. Она моя соотечественница со стороны отца, и потому ее легче понять. Безличность и фатализм, восточный Протей, в схватке с самостоятельной настойчивостью и идеализмом, британским Геркулесом. Тело мотылька, а потрясает его ежечасно эта космическая борьба. Бедное дитя, неудивительно, что она всегда кажется утомленной.

— Она полукровная? — спросил Джеффри.

— Скверное слово, скверное слово. Она ни в чем не «полу», кроме того, это слово уместно в Индии с ее кастами и сожжением вдов. Она евроазиатка, дитя страны снов с мелодичным именем и без географического положения. Слышали вы, чтобы кто-нибудь спрашивал, где Евразия? Я слыхал. Несколько месяцев тому назад, здесь, в посольстве, одна путешественница, жена члена парламента. Я сказал, что это обширная, еще не открытая страна, лежащая между экватором и Тьерра-дель-Уэго. Она совершенно удовлетворилась и только интересовалась, очень ли там жарко, при этом припомнила, что слышала, как один миссионер жаловался, что евроазиаты слишком мало одеваются. Но вернемся к Яэ, вы должны встретиться с ней. Сегодня вечером? Нет? Тогда завтра. Она вам понравится, потому что немного похожа на Асако, а она придет в восхищение, потому что вы совсем не похожи на меня. Она приходит сюда вдохновлять меня раз или два раза в неделю. Она говорит, что я нравлюсь ей потому, что все в моем доме так нежно пахнет. Я иногда думаю, что это начало любви. Любовь входит в душу через ноздри. Если не верите мне, понаблюдайте животных. Ведь дома иностранцев в Японии пахнут пылью и гарью. В них нельзя любить. Она любит лежать на моей софе, и курить сигареты, и ничего не делать, и слушать мои музыкальные гимны ей самой.

— Вы, очень впечатлительны, — сказал его друг, — если бы это был кто-нибудь другой, я сказал бы, что он влюблен в эту девушку.

— Я все тот же, Джеффри: влюблен всегда и — никогда.

— Ну а еще кто здесь есть? — спросил Баррингтон.

— Никого, никого, достойного внимания. Я не впечатлителен, у меня просто близорукость. Я должен сосредоточивать свое слабое зрение на одном и пренебречь всем остальным.

Рикша уже ожидал Джеффри, чтобы везти его в гостиницу. Под шафранными лучами некрасивого заката, перегородившего западную часть неба тремя полосами оранжевого и чернильно-синего цветов, как на платках у цыганок, странная маленькая повозка катилась вниз с холма Миякезака, нависшего над оградами императорского дворца.

Скрытая душа Токио, тайна Японии заключена там, в пределах этих валов, единственной величественной вещи в этой широко раскинувшейся деревне, в которой больше двух миллионов жителей.

Дворец Микадо — название, которое никогда не употребляется японцами, — скрыт от взоров. Это его первая замечательная особенность. Бросающийся в глаза Версаль, это провозглашение «L’Etat c’est moi»[19], величественная вульгарность, которой любой миллионер может подражать, хотя бы с вульгарностью менее величественной, здесь совершенно отсутствует, а кто может подражать невидимому?

Только в дни зимы, обнажающей все, когда рощи лишены покровов и стесненное сердце нуждается в подкреплении, показывается зеленый блеск медных крыш.

Гошо в Токио не дворец властелина: это местопребывание Бога.

Окружающие его леса и сады занимают в самом центре города площадь большую, чем Гайд-парк. Хорошо содержащаяся дорога пересекает крайний угол этого поместья. Остальная его территория не доступна для посторонних. Это очень большое неудобство в современной коммерческой метрополии, но это поражающая дань невидимому.

Самое замечательное во дворце — это его валы. Это три или четыре концентрических круга, укрепления древнего Иедо, внешняя линия их подверглась влиянию современного прогресса и получила электрический трамвай. У валов рвы, полные воды, по ширине не уступающие Темзе у Оксфорда, в них плавают и ловят рыбу утки. Сказочные сосны Японии протягивают над серыми стенами свои обвисшие, измученные ветрами ветви. Внутри дом императора.

Джеффри торопился домой вдоль края валов. Густая, стоячая вода была желтого цвета от солнечного заката, желтый свет окрашивал зеленые склоны, серую стену и темные вершины сосен. Стая гусей пронеслась высоко над головой, около бледного месяца. Внутри мистической ограды Сына Неба вороны неумолчно кричали своим резким саркастическим криком.