Кино после Сталина

«Этот фильм по праву считают одним из первых и ярких свидетельств оттепели в советском кино. Он снят по повести Владимира Тендрякова “Не ко двору”. “Чужая родня” стала одним из лидеров советского кинопроката 1956 года. Фильм посмотрели 24,9 миллиона зрителей!» [36]

И снова «Мосфильм». «Первый эшелон», режиссер Михаил Калатозов, автор сценария Николай Погодин. В один из степных районов Казахстана прибывает по комсомольским путевкам, с целью освоения целинных земель, отряд молодежи.

Для Калатозова (как, впрочем, и для кинематографа в целом)

«“Первый эшелон” оказался фильмом переходным: он начал избавляться здесь от многих канонов периода малокартинья и только нащупывал ту стилистику, которая сделала следующий его фильм – “Летят журавли” (1957) событием не только советского – мирового кино»

[37].

«Ленфильм». Режиссер Фридрих Эрмлер, известный картинами «Великий гражданин», «Она защищает Родину»… Теперь – «Неоконченная повесть». Сергей Бондарчук и Элина Быстрицкая. Откровенная мелодрама в абсолютном значении этого термина. О любви и силе духа.

«Фильм “Неоконченная повесть”, представленный на неделе советского кино, по общему мнению, оказался лучшим в программе. Великому народу, который приходит в себя после катастрофы войны и сталинского диктата, безусловно, есть что сказать. Изменения, происходящие в политической сфере, совсем скоро отразятся на экране. Воскреснут ли призраки прошлого? Или советское кино пойдет по новому пути?»[38]

Плакат фильма «Неоконченная повесть». Ленфильм Режиссер Ф.М. Эрмлер

Художник И. Коваленко

1955

[ГЦМК]

Вопрос задает будущий главный редактор журнала Cahiers du cinéma, известный кинорежиссер, один из наиболее значительных представителей течения «Новой волны» в послевоенном кинематографе Франции Эрик Ромер.

Ответ вскоре будут давать еще не очень известные молодые советские режиссеры. Пока они еще только начинают…

<p>Глава 3</p><p>Альма-матер</p>

Ȧльма-ма́тер (лат. alma mater, дословно – «кормящая мать» или «мать-кормилица») – старинное название учебных заведений.

С некоторых пор у входа во ВГИК скульптурная троица. Шпаликов. Тарковский. Шукшин. Такой у них там порядок по замыслу автора-скульптора.

На Шпаликове то ли пальто, то ли куртка. Правильнее, куртка. Такая у него была, защитного цвета. Вокруг шеи обмотан шарф с длинными концами. Сжатая в кулак правая рука поднята. Действительно, его – знакомый – «республиканский» жест. Увлечение гражданской войной в Испании. «Но пасаран!»

Когда в «Заставе Ильича» я в компании таких же «типажей» снимался в знаменитой сцене вечеринки, конечно, стеснялся ужасно. Шпаликов – я его видел краем глаза – переживал за меня за пределами декорации и старался подбодрить. Без слов, сжатым кулаком. «Паша, давай! Но пасаран!»

Тарковский – в этой композиции – из всех самый «интеллигентный» и задумчивый. Мудрец и философ. И самый непохожий. Застывший. И не потому, что скульптуре так полагается. Он был эмоциональный, подвижный, нервный, грыз ногти, любил смеяться. Когда я его видел в институте, думал, он мог бы сыграть Печорина или – при несходстве – самого Лермонтова.

Андрей Тарковский и Маргарита Пилихина на съемочной площадке фильма «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»)

1962

[ГЦМК]

Станислав Лем, с которым Тарковский ссорился из-за «Соляриса», тоже видел его как-то похоже. «Тарковский напоминает мне поручика эпохи Тургенева».

Особенно я помню его все в той же «Заставе Ильича». И очень близко – в одной общей сцене внутри эпизода, в одной мизансцене. Оля Гобзева в роли юной участницы вечеринки, возмутившись цинизмом «золотого» персонажа Тарковского, дает ему пощечину. Да не один раз. Хуциев обычно снимал не один дубль.

А я не один раз как на ринге поднимал вверх ее руку. И при этом видел слезы в ее глазах, она страдала от того, что ей приходилось делать ради искусства.