Княжна Дубровина

«Племянник мой, – писал генерал, – уехал на Кавказ, не повидав родных, и, как я слышал, против желания своего родного деда – князя Дубровина. Что делал он на Кавказе, как жил, на ком женился, мне совсем неизвестно. Я даже не знал, что у него есть дочь. Вы поймете, что при таких условиях, имея двух дочерей и сына, я не могу взять чужое дитя, неизвестно как воспитанное, неизвестно в какой среде росшее. Все, что я могу Вам посоветовать, – это обратиться к князю Дубровину, так как мои уже далеко не молодые и незамужние сестры, живущие в Москве, и мой брат-сенатор не желают (мне это достоверно известно) взять на воспитание дочь племянника, которого они не знали и едва ли видели хоть один раз в жизни. Вероятно, князь Дубровин, родной ее прадед, сделает для нее что-нибудь. Было бы очень хорошо, если б он согласился отдать ее в какой-нибудь пансион и платить за ее воспитание. Я его иногда вижу и поговорю с ним. Он очень стар, боится умереть, не пристроив внука, и хочет во что бы то ни стало поскорей женить его».

– Женить внука! – воскликнул полковник. – В такие молодые годы.

– Посмотри, – сказала ему жена, которая держала в руках письмо генерала и дочитывала его, – он пишет, что князь дрожит над этим единственным внуком и, хотя определил его на службу, но не расстается с ним, держит его постоянно на глазах и желает видеть его женатым и пристроенным. Словом, все мысли, надежды и заботы князя сосредоточены на внуке. Он живет прилично своему положению и летам, но очень расчетливо, и копит деньги для внука.

– Из всего этого следует, что предложение заплатить деньги за Анюту в каком-нибудь заведении должно считать знаком большого участия в ее судьбе, – сказал полковник не без горечи и насмешки.

– Напиши ему скорее! Князь стар, и если умрет, ничего не сделав для Анюты, то она останется ни с чем. Куй железо, пока горячо. Пусть он поместит ее в институт.

– Четырехлетнюю девочку отдать в институт! – возразил полковник. – Ты забываешь, что прежде девяти или десяти лет ее никуда не примут.

– Правда, – сказала жена полковника. – Как это грустно… Что же мы будем делать?

– Наташа, я, право, не узнаю тебя, – пожал плечами полковник. – Ты у меня добрая, сердечная, а сокрушаешься о том, что круглая сирота останется на наших руках. Я нынче же напишу князю, что все родные от нее отказались, и напомню ему об обещании поместить ее куда-нибудь. Если же он не ответит или умрет прежде, чем успеет распорядиться сделать что-нибудь для своей правнучки, то она останется у нас, и мы будем считать ее своей дочерью. Так ли, моя милая? А впоследствии вместе со своими дочерьми сами поместим ее в институт.

Наталья Дмитриевна подумала и потом сказала:

– Ты прав, пусть остается у нас: грешно не приютить сироту.

С тех пор она победила в себе чувство практической рассудительности и отдалась внушению сердца, а оно влекло ее к Анюте, о которой она искренне сокрушалась. Заботливо ухаживала она за ней и не считала ласк, которыми вместе с другими детьми осыпала ее.

Полковник сидел за письменным столом и старательно сочинял письмо к князю (он был не охотник да и не мастер писать письма, в особенности церемонные), когда денщик подал ему повестку на страхованное письмо из города К**. Полковник очень удивился, ибо никого не знал в городе К**, и тотчас послал за письмом. Когда он вскрыл его, то увидал незнакомый женский почерк и, желая знать, кто пишет, перевернул страницу и посмотрел на подпись: Анисья Долинская.

«Анисья Долинская, – подумал полковник, – сестра Анютиной матери, небогатая сестра ее. Не получая от нее ответа так долго, я уже перестал и ждать его. Письмо страховое!» – и полковник поспешно пробежал письмо. Вот оно: