Книга 3. Письма. Творения гимнографические. Эпиграммы. Слова

Ох, ох, братия мои честнейшие! Быв доселе поражаемы многими другими бедствиями и злоключениями, мы, однако же, еще не получали столь тяжкого и опасного поражения. Но вот для нас помрачился теперь прекраснейший мир; сетует Церковь, рыдают народы, что не стало борца, что умолк провозвестник и мудрый советник. Священное сословие ищет своего началовождя, исповедники – соучастника в исповедании, борцы – своего подвигоположника, больные – врача, скорбящие – утешителя, несчастные – помощника, сироты – отца, вдовицы – покровителя, бедные – питателя, невинно гонимые – защитника и заступника; все и каждый называют блаженного мужа особым именем, по роду своего несчастья, и оплакивают приличным себе плачем того мужа, который обладал многими или, лучше сказать, бесчисленными дарами благодатными и за сие был ублажаем различными наименованиями, сообразными с сими дарами. [Col. 1832]

Мы, смиренные, вместе со всеми и больше всех осиротели в настоящее время и, по расторжении тела[2017], остались разъединенными; мы сделались тем же, чем были вначале. Мы ходим теперь с печальным и унылым лицом. Мы сделались предметом поношения и радости для противников и еретиков. Иконоборцы отверзоша на нас уста своя (Пс. 21:14), и мы вменихомся с нисходящими в ров (Пс. 87:5); были яко нощный вран на нырище, яко птица, особящаяся на зде (Пс. 101:78); вмале вселилася во ад душа наша (Пс. 93:17). Мы лишились отца и оковались скорбью, поверглись в отчаяние и сделались печальною повестью для мира. О, тяжкое и горестное лишение! Как сделались мы подобны одинокому пеликану (Пс. 101:7)? Преставление сего великого [мужа] исполнило скорбью смиренное сердце наше, наполнило слезами помраченные наши очи, заставило нас воздыхать и терзаться, сделало для нас самую жизнь неприятной, а смерть желанной, изменило душевное лето в зиму и то, что многим так любезно, обратило в предмет отвращения. Вот так, достопочтеннейшие! Всё у нас плачевно, всё горько, всё неприятно и нерадостно, и в такой степени, что мы даже не можем принять никакого утешения; или, если слабый разум может еще в чем-нибудь обрести успокоение, то разве в том, чтобы постоянно обращать взор свой к Богу и к священному гробу. Каково же теперь положение наше? Спрашиваю о сем не потому, чтобы я не знал. Нет, я знаю, и, однако же, спрашиваю вас, о возлюбленные! И вы, конечно, скажете то же, что сказал я словами Священного Писания: страдает ли один член, страдают с ним все члены (1 Кор. 12:26). А что вы члены, и притом члены самые благородные, это известно само собой; поэтому, без сомнения, вы и скорбите. Ах! Кто теперь веселым взглядом встретит приходящего? Кто будет приветствовать его с распростертыми объятиями и со светлым лицом? Кто поведает спасительные и душеполезные истины? Кто преподаст печальным потребное утешение? Кто угасит жар и пламень страстей в душах скорбящих? Кто приготовит к борьбе? Кто будет руководителем на поприще благочестия? Кто вдохнет мужество? Кто подкрепит в стоянии за истину? Кто подаст врачевство болящим? Кто чрез письма сообщит отсутствующим то, что им знать нужно? Кто столько возлюбит, что решится, по примеру Иисуса Христа, положить драгоценную душу свою за всякого, как сей Богодарованный пастырь и учитель? Но нужно ли более оплакивать блаженного и дивного мужа? Нужно ли, когда чрез сии слезы наша потеря делается более чувствительной? Мне же не позволяют сего как самая продолжительность письма [Col. 1833], так между прочим и то, что душа моя, пораженная скорбью, не может более описывать великих дел сего мужа. И было ли из дел его хоть одно такое, которое могло быть забыто или заслуживало умолчания?! Но бедный я человек! Побуждаясь внутренним чувством, которое услаждается описанными деяниями мужа, я, как бы против сознания, продолжаю предаваться скорби, и описанием того, каков был для нас почивший, желая утешить вас, более растравляю сердечную вашу рану, возжигаю внутри вас пламень, усугубляю скорбь и наполняю слезами глаза братии.