Книга для родителей

Минаев собрался что-то ответить, но в это время в дверях сарая показался Ленька Бычков и направил на своего отца широкое, скуластое лицо:

- Хоть ты и отец, но сказал чепуху.

- Во! Новый пророк явился! Откуда ты взялся, господи прости?

- А я здесь и был. "Пригнали!" Старый ты человек, а такое говоришь. Они к тебе на помощь пришли, а по-твоему - пригнали!

- Один черт, "на помощь"! Ну, вот их и пригнали, значит, на помощь. Приказали, они и поехали. Что же тут говорить? Солдат - все понятно! А ты еще сопляк отцу замечание делать.

Бычков хмуро и сонно смотрел на сына. Ленька постоял-постоял в дверях, ничего не сказал, хлопнул дверью и ушел со двора. Бычков повернул голову, глядя ему вслед, и долго так стоял и смотрел на калитку, за которой скрылся Ленька. На Минаевых смотрело только его ухо, такое же мохнатое, как и весь Бычков. Минаев прищурился на это ухо и сказал, как будто сыновьям:

- Ходит и болтает. И время даром тратит, и язык. Для чего носилки?

Бычков вдруг обернулся и закивал бородой:

- Тебе моего языка жалко?

- Жалко.

- Моего языка?

- Твоего языка.

Ребята захохотали.

Бычков повел глазом по сараю и молча было отошел, но обернулся:

- Тебе моей жизни не жалко.

Минаев закусил губу и оглушительно забил тяжелым молотком по длинному гвоздю. В два удара вогнал гвоздь в дерево и еще оглушительнее треснул его по шляпке, только лязг пошел по двору. И под этот лязг сказал Бычкову:

- Иди ты болтать в церковь!

Бычков ушел.

Все это вспоминал Тимка по дороге к дамбе. Разговоры эти, сложные, новые, горячие, как-то особенно его волновали. Он поворачивал душу во все стороны и везде встречал большую человеческую тревогу и многого в ней не разбирал.

В его руке слабо постукивало ведро, такие же звуки то там, то сям на улице. В темном еще тумане рассвета по улице белели носилки, поднятые на плечи людей. За улицей над крышами домов и над вениками голых еще деревьев еле заметно начинало розоветь небо. И там, где оно розовело, и в той стороне, где была река и дамба, затаилась чужая, какая-то гнусная тишина, а люди спешили к ней навстречу. Впереди головы людей и поднятые над ними лопаты быстро уходили в остатки ночной темени. Где-то очень далеко лаяли собаки, голос каждой был слышен, он придавал наступающему дню недобрый и несимпатичный вид. Тимка подбежал к отцу и тронул его за рукав. Отец сказал негрмко, продолжая шагать:

- Ничего, Тимофей, шагай бодрей!

На заводском участке дамбы смены менялись в шесть часов утром и вечером. Двадцать шестого, как только склонилось солнце, Минаев сказал Тимке:

- Пришли ваши сменщики?

- Уже пришли, а я еще немножко.

- Иди со мной. Посмотрим участок.

Тимка отдал ведро Володьке Сороке и побежал за отцом. Они пошли по дамбе. Сегодня день прошел удачно. Ветерок дул на реку, было тепло, работалось весело, сделано было много. Минаев посматривал на Шелудиевку, от которой над водой остались только крыши. Еще утром спасательные лодки сняли с чердаков людей и отвезли в вагоны. Вчера в вагон перебрались и Минаевы. Солнце садилось за Шелудиевкой, и от этого ее крыши казались черными.

Река стояла в уровень с дамбой, как в стакане, налитом до краев.

Внизу и на склоне дамбы копошились люди, а на верху, хорошо утромбованном и утоптанном, виднелись только отдельные фигуры.

У подобшвы дамбы спорили. Ленька Бычков кричал:

- Во-первых, я не житель, а фабзавучник, - значит, рабочий.

Ему отвечал гнусавый, спокойный, чуточку презрительный голос:

- А говоришь, как житель.

- Да что ты, житель, житель. Жителит тоже дни и ночи на дамбе.

- Им так и полагается. Такая у них организация.

- Чего же ты, как житель, как житель...

- А рассуждаешь ты, как житель. Я тебе говорю: иди домой, твоя смена кончилась.

- А я не хочу. Имею я право или не имею?

Минаев бегом спустился с дамбы. Тимка стоял наверху и слушал, замирая от сложности и серьезности обстановки.

- В чем тут дело? - спросил Минаев.

Против скуластого сердитого Леньки стоял молодой токарь Голубев, распорядитель работ в этом отрезке. На вопрос Минаева никто не ответил. Видно, что и Голубев сомневался в своей правоте. Минаев оглянулся: среди носилок, лопат и мешков стояли люди и с любопытством прислушивались к спору.

- Чего вы спорите? Работать бросили...

- Да как же не спорить? - почти со слезами сказал ленька. - Гонит меня домой. Прямо в шею, пристал и пристал.

- Такой приказ, Ленька.

Ленька отвернул лицо:

- Приказ! Приказ для порядка. А если я хочу еще поработать?

- У него хата в "Райке", он и волнуется, - сказал откуда-то сбоку негромкий ехидный голос. Ленька злобно обернулся и ощетинился всей своей фигурой:

- Пусть она провалится, моя хата! Забери ее себе, дурак!

- И верно, что дурак, - сказал другой голос, басистый и тоже ехидный. Ленька не из-за хаты работает.

- Ленька, успокойся и иди домой, - спокойно проговорил Минаев.

Ленька размахнулся лопатой и со злостью всадил ее в землю.

- Не пойду! Не имеете права! Если я хочу работать!

- А дисциплины у тебя нет. За такие разговоры я мог бы тебя и совсем прогнать с дамбы, да вот молодой ты...

- Да почему?