Книга юности

Знала ли она этого Юнуса раньше? Да, знала — он не раз навещал по ночам подполковника Смолина. Встречалась однажды и после ареста отца, передала через Юнуса басмачам пятнадцать ящиков винтовочных патронов, закопанных в яме вблизи моста на большой Найманчинской дороге. Об этих ящиках ей шепнул отец, перед тем как открыть дверь чекистам. Она, впрочем, думала, что ее тоже арестуют, однако оставили.

— И напрасно, как выяснилось, — сказал председатель. — Для вас самой было бы лучше, если бы арестовали. Тогда вы не накопили бы столько тяжких преступлений.

— Не знаю… Может быть… — Катя пожала плечами.

Трибунал особенно интересовался пятнадцатью ящиками патронов. Павел Павлович Смолин имел, видимо, для оружия и боеприпасов несколько передаточных пунктов. Соответственно можно было предположить — и нескольких поставщиков. А пока что был известен только один — заведующий оружейным складом в крепости, да и тому удалось бежать за час до ареста.

Но Катя о поставках ничего не знала. Может быть, не хотела сказать? Да нет, просто не знала.

Самый молодой член трибунала, сидевший справа от председателя, спросил:

— Скажите, подсудимая, этот Юнус был вашим поклонником? Влюбленным?

Председатель сердито покосился в его сторону. А Катя вполне серьезно ответила:

— Возможно. Только мне было совсем не до этого. К тому же он узбек, а я русская дворянка.

Ее ответ произвел на суд и публику весьма неблагоприятное впечатление. В то время люди еще очень хорошо помнили о сословной и классовой розни в дореволюционной России — «бывших» не любили.

— Бывшая дворянка, — поправил Катю председатель. Она промолчала.

— Бывшая! — с напором повторил председатель. Катя не отозвалась.

Перешли к другим пунктам обвинения: налет на железнодорожную больницу, насильственный увоз врача Сидоркина, прямое участие в боях. Катя во всем призналась и замолчала, не задавая свидетелям никаких вопросов. Только один раз, когда Сидоркин показал, что Катя лично расстреливала пленных красноармейцев, она тихо, но внятно сказала:

— Это неправда, зачем вы лжете, Степан Васильевич?!

Сидоркин смутился, закашлялся, его толстое угреватое лицо посерело.

— Вы сами видели? — спросил председатель.

— Нет, сам не видел, — ответил Сидоркин. — Так говорили.

— Кто именно?

— Так… Один человек… Незнакомый.

Сидоркин соврал с перепугу, думая подольститься к председателю. Больше ничем он не смог подтвердить своих слов, и этот пункт обвинения отпал.

Катю захватили в бою. Басмаческая банда, в которой была и она, встретилась в горном ущелье с нашим отрядом. Бой закончился разгромом басмачей. Под Катей убили коня, она вылетела из седла, ударилась головой о камни, потеряла сознание. Иначе бы ее живой не взяли. Как знать: может быть, эту пулю по ее коню выпустил семиреченский казак Захаров?

В эту же ночь красный отряд налетел на лагерную стоянку басмачей в одном из горных селений; там в числе прочих был захвачен Сидоркин, исполнявший должность главврача в басмаческом госпитале. Раньше басмачи поручали своих раненых заботам табибов — местных знахарей; выздоравливали редкие; с приходом Кати, после налета на больницу у басмачей появился госпиталь. Вот зачем понадобился ей Сидоркин.

— Вы как будто собирались за свидетеля замуж? — спросил председатель.

— Да нет! — Катя откровенно рассмеялась. — Ну какой из него жених?

Сидоркин опять посерел и насупился.

Дальше выяснилось, что в басмаческом госпитале обнаружили двух пленных раненых красноармейцев. Их положили в госпиталь по настоянию Кати.

— Сам курбаш Рахманкул знал об этих красноармейцах? — спросил председатель.

— Да, знал, даже видел их, — ответила Катя.

— И согласился поместить в госпиталь? Странно, — сказал председатель.

— Ничего странного, — ответила Катя. — Год назад он бы не согласился. А теперь…

— Что теперь?

— Теперь, когда он решил сложить оружие…

— А он так решил? — быстро спросил председатель.

— Да. И не только он. Многие курбаши сложили бы оружие. Только боятся ответа…

— Но мы в наших обращениях к басмачам гарантируем всем добровольно сложившим оружие неприкосновенность и свободу, — сказал председатель.

— Да… Однако меня вы судите, — ответила Катя.

— Извините, вы не сдались добровольно. Вас захватили в бою с оружием в руках.

— Тогда меня следует рассматривать как военнопленную, — сказала Катя.

— А патроны, пятнадцать ящиков, — напомнил председатель.

— Да, патроны… — повторила Катя и села.

Председатель снова поднял ее.

— Чем вы руководствовались, помещая в госпиталь ваших раненых врагов? Какими соображениями? Тоже о близкой сдаче?

— Нет, — сказала Катя. — Я сдаваться не думала. Я предполагала уйти в Афганистан. Да вот не вышло.

— Чем же вы руководствовались, помещая в госпиталь раненых красноармейцев, ваших врагов?

— Ах, боже мой! — рассердилась Катя. — Ведь раненые! Вполне понятно. Раненый что больной. Он не друг и не враг, а просто раненый, и надо его лечить.

— Да, теперь я верю, что вы не расстреливали пленных, — сказал председатель.

— Конечно же, нет, — ответила Катя. — Это Сидоркин все выдумал.