Книга Кагала: Всемирный еврейский вопрос

«Итак, вместо того чтобы выйти от Государя какому строгому против проныр евреев приказанию, при первом собрании еврейского комитета открывалось мнение всех членов, чтобы оставить винную продажу в уездах по местечкам по-прежнему у евреев; но как Державин на сие не согласился, а граф Зубов в присутствии не был, то сие дело осталось в нерешении. Государь между тем делался к Державину час от часу холоднее и никакого по вышесказанному Гуркину письму не токмо распоряжения, ниже словесного отзыва не сделал»[225].

«Хотя по течению всех дел видно было истинным сынам Отечества недоброжелательство польских вельмож, окружавших Государя, но явное их и низкое поведение ко вреду России свидетельствуется сим. Господин Баранов, что ныне обер-прокурор в Сенате, бывший в министерском комитете, по увольнении из службы Державина рассказал ему, что когда он принес в комитет объявленный генерал-прокурором словесный именной указ о шляхте и вышеозначенную докладную записку об оной, то граф Черторижский, прочтя, оную и указ бросил в камин с презрением, которую Баранов, подхватя, спас от огня. О жидах написанный им проект, согласный с мнением Державина, велено было отдать г. Сперанскому, который переделал по-своему, не упомянув даже и о том, что он последовал по рассмотрении мнения Державина, как бы оного совсем не было, о котором ни одним словом и в указе не упомянуто. Державин, узнав от него, Баранова, о решении таким образом еврейского дела, шутя сказал: „Иуда продал Христа за 30 сребреников, а вы за сколько Россию?“ Он со смехом также отвечал: „По 30 000 червонных на брата, кроме-де меня, ибо проект, мною написанный, переделал Сперанский“, но кто же именно взял червонцы, оного не объявил. Не думаю, чтобы русские вельможи сделали такую подлость, кроме Сперанского, которого гласно подозревали и в корыстолюбии, а особливо по сему делу по связи его с Перецом»[226].

Этот рассказ Державина является чрезвычайно характеристичным, и вполне выясняется роль и орудие разных «поверенных» по еврейским делам как живущих постоянно в Петербурге, так и наезжающих в столицу, которые фигурируют в этих актах под именем «депутатов» по делам всего края[227]. Разница между этими «поверенными» и факторами кагала в провинции будет чисто внешняя. По духу же и приемам они ничем не разнятся друг от друга.

После приведенного рассказа Державина не представляется необходимым выяснять здесь образ воздействий кагальных факторов на мелкое чиновничество; евреи, сумевшие насильно закрыть глаза и уста министрам, по отношению к остальным органам администрации действуют классически просто. Акты №№ 78, 152, 373 и др., публикуемые во 2-й части этой книги, трактуют об этом предмете чрезвычайно откровенно.

Не подлежит сомнению, что на поверенного-фактора кагал и иудейство вообще возлагают всегда большие надежды; но было бы ошибочно думать, будто неуспех его миссии может повергнуть их в отчаяние и будто подарки и подкуп уже последнее их орудие. Отнюдь нет. Иудейство чрезвычайно быстро умеет сживаться с самым неблагоприятным для его интересов положением; для виду оно будет даже посылать благодарственные письма власти за ее заботы о евреях, но втихомолку, про себя, оно не перестанет деятельно изыскивать пути, по которым представилось бы возможным вовсе обойти неблагоприятный закон, и в крайнем случае ориентироваться так, чтобы закон этот менее всего нанес ущерба национально-еврейским интересам. И конечно, ни на одну секунду нельзя сомневаться в том, что в этой глухой борьбе государственного закона с постановлениями кагала последний выйдет победителем, ручательством чему может послужить вошедшая в поговорку изобретательность и находчивость еврейского ума при обходе закона. Итак, если с одной стороны кагал парирует орудием активным — подарками и подкупами, то с другой — если первое орудие не приводит к желательным результатам, он прибегает к орудию пассивному, к негласному, но упорному противодействию законам и распоряжениям иноверческой власти.

При составлении этой книги мы решились всякое свое слово подтверждать или данными, почерпнутыми из имеющихся у нас документов, или фактами, обнародованными и общеизвестными. Обставленное таким образом слово наше, с одной стороны, приобретает значение неопровержимой истины, а с другой — снимает с нас упрек в голословности.