Книга величиной в жизнь. Связка историко-философических очерков

Как бы то ни было, но в случае с «Халдейскими оракулами» мы имеем дело с псевдоэпиграфом, даже учитывая их частичное авторство, принадлежащее двум Юлианам: во-первых, потому, что они передавалось благодаря авторитету неоспоримого имени, в том числе волей богов, Платона, халдейских или ассирийских теологов; а во-вторых, поскольку «Халдейские оракулы» известны нам лишь по цитатам, рассеянным в различных неоплатонических сочинениях, то история их происхождения, аутентичности и предназначения нам до конца неясна и требует более содержательного документирования и дальнейшего исследования. Вместе с тем, мы можем многое сказать о религиозном климате, способствовавшем их восприятию, о том воздействии, которое они производили на неоплатоников, осуществляя коренные изменения, претерпеваемые платонической духовностью при соприкосновении с ними. В ту пору Римская империя была мучима «жаждой откровения», а потому «Халдейские оракулы» совпали с настроениями и чаяниями высших и образованных сословий греко-римского мира. К тому же, это произошло в эклектический период развития римской государственности и культуры, когда главные города империи наводнили адепты и проповедники многих мистических восточных культов и верований.

Собственно, в мировоззренческой концепции «Халдейских оракулов» нет ничего нового. Это традиционное представление платонической философии о мироустройстве, когда могуществам, действующим в космосе и гиперкосмическом пространстве, даются имена древнегреческих богов, и должно понимать, что называемые подобным образом божества скорее аллегории истинных сил, управляющих Вселенной, ведь по-иному в такой отвлеченной философии, как платонизм, быть не может: в противном случае — профанация; вот почему мы бы поостереглись выстраивать четкую последовательность теургических обрядов у платоников, — даже если она и имела место, то сохранялась в строгой тайне от непосвященных и канула в Лету вместе с последними ее носителями. К тому же, «Халдейские оракулы», повторимся, обладают характером квази-откровения или озарения, что опять же, на наш взгляд, не исключает, но и не подразумевает обязательно обрядово-ритуальной стороны.

С другой стороны, теургия, привнесенная с индоиранского Востока, действительно, могла быть своеобразным ответом платонических школ на соперничающие с ними литургические религии, в первую очередь, на проникавшее во все сферы общественной и государственной жизни христианство. Но сводить теургию, усвоенную неоплатониками к разновидностям, в том числе бытовой и заклинательной магии, как это делают некоторые, особенно учитывая изысканность философских построений платонических школ и их адекватное отношение к народным суевериям, мы бы не осмелились. Здесь все же стоит отметить, что сам Прокл воспринимал себя в рамках бывшей официальной мистериальной языческой религии греков и ее мистагогии, рассматривая теологию Платона с сугубо рациональной точки зрения. Недаром философ сообщает: «<…> Тот, кто стремится рассуждать о божественном при посредстве символов — это орфик и вообще некто, близкий к сочиняющим мифы о богах. Тот, кто ведет речь при помощи изображений, — пифагореец, поскольку математические понятия и были изобретены пифагорейцами с целью припоминания божественного: они пытались перейти к нему на основании этих понятий как изображений, поскольку, согласно утверждениям тех, кто стремился исследовать их воззрения, они возводили числа и фигуры к богам. С человеком, который открывает саму по себе истину о богах при посредстве божественного вдохновения в ходе высших посвящений, все совершенно ясно; в самом деле, такие люди, разумеется, не считают достойным описывать своим знакомым божественные чины или присущие тем собственные признаки, окутывая их покровом таинственности, но прямо возвещают об их силах и числах, будучи побуждаемы к этому самими богами. Наконец, тот, кто опирается на науку, — это последователь философии Платона; действительно, как я полагаю, лишь Платон из тех, о ком мы сказали, попытался разъяснить и расположить в некотором порядке выход божественных родов за свои пределы, их отличие друг от друга, а также общие собственные признаки их совокупных устроений и те частные, которые относятся к каждому из них» (цитировано по изданию: Прокл, Платоновская теология. Издательство Русского Христианского гуманитарного института ИТД «Летний Сад». Санкт-Петербург, 2001. Перевод Л. Ю. Лукомского).

Согласитесь, такой ясности и определенности подхода чужда любая мистическая недосказанность восточных учений и текстов, порой, только делающая многозначительные аллюзии на некие истины, но почти никогда не готовая действовать в рамках строгих философских понятий и терминов. Вот почему именно с восточным влиянием и было связано явление античного декаданса в Имперский период. Восток мистичен и адогматичен; Запад, напротив, философичен и догматичен. Отсюда и развитие теологических систем происходило на Западе параллельно: как в рамках платонических школ, так и становления христианской ойкумены.