«Когда мы были на войне…» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы

Когда на смерть идут — поют,а перед этимможно плакать.Ведь самый страшный час в бою —час ожидания атаки.Снег минами изрыт вокруги почернел от пыли минной.Разрыв —и умирает друг.И значит — смерть проходит мимо.Сейчас настанет мой черёд,За мной однимидёт охота.Будь проклятсорок первый год —ты, вмёрзшая в снега пехота.Мне кажется, что я магнит,что я притягиваю мины.Разрыв— и лейтенант хрипит.И смерть опять проходит мимо.Но мы ужене в силах ждать.И нас ведёт через траншеиокоченевшая вражда,штыком дырявящая шеи.Бой был короткий.А потомглушили водку ледяную,и выковыривал ножомиз-под ногтейя кровь чужую.

Конечно, эта картинка глубоко врезается в человеческое сознание. В начале 1970-х Ю. Любимов в московском Театре на Таганке поставил спектакль «Павшие и живые», в котором всё попадало в сердце зрителя: сама тема, стихи молодых фронтовиков, их трагические судьбы, молодой огонь талантливой труппы. В спектакле поэт Владимир Высоцкий играл поэта Семёна Гудзенко (и, кстати, Гитлера), а впоследствии в своих выступлениях изредка читал его стихи.

«Окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи», — так никто в русской поэзии не говорил.

У Гудзенко есть и такое, менее известное, но тоже замечательное послевоенное стихотворение:

Я в гарнизонном клубе за Карпатамичитал об отступлении, читало том, как над убитыми солдатамине ангел смерти, а комбат рыдал.И слушали меня, как только слушаютдруг друга люди взвода одного.И я почувствовал, как между душамисверкнула искра слова моего.У каждого поэта есть провинция.Она ему ошибки и грехи,все мелкие обиды и провинностипрощает за правдивые стихи.И у меня есть тоже неизменная,на карту не внесённая, одна,суровая моя и откровенная,далёкая провинция — Война…

Какая здесь мощная, к тому же виртуозно написанная первая строфа! И какая выношенная и сильная — последняя! 1947-й год! В гудзенковской рифме «провинция — провинности» уже прорастает поэтика Евгения Евтушенко, которому было тогда всего лишь 15 лет, но который через два года уже начнёт публиковаться, и трудно однозначно сказать, сколь значительно за отпущенные десятилетия он продвинулся дальше Гудзенко.

Но не случайно Евтушенко отведёт достойное место Семену Гудзенко в своей поэтической антологии «Строфы века», выпущенной в 1990-х, а в одной телепередаче расскажет такую историю: «Весьма любопытно, как меняется тональность записей Гудзенко после доставшейся ему из первых рук истории о патефоне, до которой всех немцев он поголовно с презрением называл „гансами“, а после неё ни разу так не назвал: „Интернационал“. „Шесть немцев жили в одной избе. Трое уехали. Трое пришли. Велели хозяйке закрыть плотно окно и двери: `Давай патефон`. `Ну, погибла`, — подумала старушка. Завели громко пластинку. Они сели вокруг стола, вынули листочки бумаги и запели `Интернационал`. Пропели весь. Один пожилой прослезился. Встали и ушли. Она их больше не видела“».

Доверимся и цепкому глазу Евтушенко: «Он был, пожалуй, самым красивым поэтом, которого я видел в живых: чернобровый, с брызжущими жизнью карими глазами. Не верилось, что такой человек может вот-вот умереть. А он это знал, и многие тоже. Последний раз я видел его на стадионе „Динамо“, в буклешной с искорками кепке, какие носили тогда мои любимые футболисты. Он негодовал вместе со всеми на судью, восторженно вскакивал с бетонной скамьи, и я заметил под его габардиновым плащом синие тренировочные брюки и спортивные кеды. Может быть, он сбежал на футбол из больницы? Он заметил меня, узнал, хотя видел меня до этого только один раз, на ходу в ЦДЛе, да мало того что узнал, ещё и процитировал мне мое четверостишие: От аллей Самотёки / к своему переулку / он в людской суматохе / совершает прогулку…»

И эти стихи Гудзенко — «Небеса», 1942 г. — тоже поражали современников: