Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Но эти слова не смягчили прокурора Якоби. В заключительном обвинительном акте он настаивал на необходимости судебного преследования тех, кто умышленно оклеветал Фролова. При этом он подчеркивал, что сидящие на скамье подсудимых принадлежат разным классам общества, и делал акцент на большей виновности именно представителя высшего класса:

Один из них чиновник Тенчиц-Петровский, человек образованный, окончивший курс в университете, лицо должностное; другой подсудимый – простой крестьянин.

Обвинитель даже не называл имени крестьянина, как бы подразумевая, что образованный подсудимый несет бо́льшую ответственность. Якоби заявлял, что не доверяет утверждениям подсудимого о том, что он, будучи представителем «известной нации, должен был опасаться всяких вредных для себя последствий»:

мы, не ошибаясь, можем заявить, что этих последствий быть не могло, что начальство всегда оградило бы его от всяких, направленных на него в этом отношении притязаний и преследований.

Интересно, что не закон, не разбирательство по суду, а помощь начальства упоминал прокурор как средство защиты подсудимого, косвенно соглашаясь с тем, что «преследования» Петровского могли бы быть, но он бы от них не пострадал. Обвинитель далее указывал на то, что Петровский пытается уйти от ответственности, выставляет себя лишь свидетелем в доносе Прокофьева на Фролова. Якоби разъяснял, что статус свидетеля частное лицо может получить только в случае, если оно «призвано» в таком качестве «правительственными или должностными лицами». Те, кто «являются заявить об известном им происшествии пред правительственными лицами» и знают, что их заявления будут иметь последствия, являются обвинителями, или доносчиками. Крестьянина Прокофьева обвинитель тоже уличал в попытке уйти от ответственности и настаивал на том, что тот был не настолько пьян, чтобы не отдавать отчета своим действиям.

Защитник Ланге категорически не соглашался с обвинителем: Якоби-де умолчал о том, что закон, а не начальник должен был предоставить Петровскому защиту. Поэтому Ланге посчитал нужным напомнить, чего требовал закон. Он зачитал начало статьи 132 Уложения о наказаниях 1845 года: «Виновные в недонесении о содеянном уже преступлении приговариваются…», чем подтвердил, что его подзащитный имел все основания опасаться доноса, став свидетелем преступления. Далее Ланге развил свой основной тезис: Петровский не мог по своей воле писать донос на парикмахера Фролова и не считал, что его пишет. В обоснование этого утверждения адвокат остроумно обыграл тезис обвинителя об особом статусе Петровского – о наличии высокого покровительства и службе в Министерстве Императорского двора, которые его якобы защищали. Ланге утверждал, что если бы чиновник Петровский счел поведение Фролова неподобающим, то мог напрямую обратиться к его начальнику в дирекции Императорских театров.

Далее Ланге настаивал, что даже если Петровский подписал показания против Фролова у прокурора, то в этом действии не было ничего преступного. Его образование и характер не позволяли написать анонимный донос, а поставив свою подпись, он лишь подтвердил «заявление», к чему был принужден. «Да и наконец, что значат слова „ночью царя нет“? – вопрошал Ланге. – Разве они могут считаться оскорблением его императорского величества? Ведь и про солнце можно сказать, что его ночью нет». Суд не нашел в поведении парикмахера Фролова ничего преступного, а если нет преступления, то не о чем было и доносить. При этом адвокат напоминал, что Петровский из-за этого дела уже лишился должности и теперь находится на скамье подсудимых. Свою речь защитник Ланге заканчивал обращением к присяжным:

Вот почему, господа присяжные заседатели, я вас убедительнейше прошу разрешить это дело по убеждению, которое я имею по этому делу. Я надеюсь, что такое же убеждение сложилось и в вашей совести, и что вы по совести объявите, что клиент мой, коллежский асессор Тенчинц-Петровский, не может быть виновен в этом деле, что он не виновен ни в каком преступлении. Тогда только свершится вполне то назначение, для которого вы сюда призваны. Вот все, что я имел сказать в защиту подсудимого.