Кока-гола компани

Я киваю и слегка задумываюсь о том, куда же мне все это девать, но мне неохота больше слушать, как меня обзывают, и я поднимаю пять-шесть мешков с видео и с журналами и выхожу в дверь. Ритмеестер за моей спиной продолжает опустошать полки. Я спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу. Ритмеестер живет точнехонько посреди города. Нет центрее того центра, где он живет. Я стою в подворотне и оглядываю улицу, смотрю налево и направо. В двух кварталах отсюда припаркован грузовик, кузов которого прикрыт брезентом. Я подхожу к нему и проверяю, не сидит ли там кто-нибудь. Потом я отстегиваю парочку резиновых стропов и приподнимаю брезент. В кузове валяются инструменты для дорожных работ, но в остальном места там много. Повсюду кишит народ, которому до меня так же мало дела, как мне до них. Я скидываю мешки в кузов грузовика. Один из мешков переворачивается и из него выскальзывает серия журнальчиков под названием ПОД-И-ПЕРЕРОСТОК. На обложке верхнего из них изображен член, засунутый в жопку чрезвычайно довольной малолетки. Член весь в дерьме. «Счастливого Рождества дорожной службе от Ритмеестера», думаю я и возвращаюсь к нему.

Ритмеестер уже наполнил порнухой еще по меньшей мере десять новых мешков. Я захожу и пытаюсь сгрести сразу всю кучу, но ни фига. Выйдя на улицу, я вижу, что грузовичок дорожной службы уехал. На другой стороне ведется ремонт фасада, там стоит мусорный контейнер, я скидываю мешки в него. Последнюю порцию нелегальных материалов я вываливаю в мусорный бак, стоящий позади Центрального Театра. Чтобы упихать туда все, приходится снять с бака крышку. Я делаю последнюю ходку к Ритмеестеру, чтобы с ним проститься. Он уже опять расселся в вольтеровском кресле и сложил руки у рта. Его гнусные глазки такие как бы пронизывающие и остренькие. Лично меня ужасно раздражает, что он себя считает таким на хер всезнайкой. Он рукой подзывает меня к дивану. Я повинуюсь.

— Ты должен проследить, чтобы папа Ханс избавился от всей корреспонденции, всех контрактов, всех отчетов и прочих таких вещей, говорит он. Я киваю.

— Он рассказал мне, что в документах, касающихся ЕБУНТа, у него полный порядок, и я тут полагаюсь на его слово. Вот что ему вообще-то следует сделать, так это уничтожить все материалы, зафиксированные на бумаге. Вряд ли он сумеет разобраться со своими финансами до того, как к нему постучатся представители властей, но уж это ему придется разгребать самому. Главное, чтобы они не получили доказательств контактов между нами. Пусть уж лучше Ханс смирится с передачей финансов ЕБУНТа в другие руки, пока он сражается с налоговыми властями. Вот, собственно, и все, ничего страшного.

А ни баисься што суда заявицца народ и тибя увидют? пишу я на своем листке и показываю ему.

— Ты никогда о безударных гласных не слышал? Хехехехе! Нет, Айзенманн, ты пойми одно, я просто потяну кое за какие ниточки, парочку тонюсеньких таких ниточек. Вот и все, что требуется, чтобы удерживать народ на расстоянии. Не беспокойся обо мне. Что мы расстались с… как бы это выразиться… самыми взрослыми из моих материалов, так это просто мера предосторожности. Все может обернуться очень плохо. Этого не случится, но это может

случиться. Передай привет папе Хансу и скажи, что теперь все зависит от него. Что если все пойдет кувырком, то виноват будет он. Именно он должен проявить деликатность при разруливании ситуации.

Я опять выхожу на улицу и звоню папе Хансу из монетного телефона-автомата, воняющего мочой, рассказываю ему, что сказал Ритмеестер. Папа Ханс слушает, не перебивая. Я рассказываю еще, как я помог ему избавиться от самой злостной порнухи. Папа Ханс отвечает, что Ритмеестер совершенно прав во всем, кроме того, что полиция уже побывала в студиях и конфисковала целую кучу несмонтированных материалов. И тогда уж к едрене фене сложновато будет всю эту лабуду объяснить на хер, считает он. Я мямлю, что значит конец тогда, так, всей шараге, полный абзац, но папа Ханс на другом конце орет, что ничему не конец, пока мы не найдем ГРЕБАНОГО КОБЕЛЯ-СТУКАЧА!