Командировка в юность

Мы стояли на разноцветном полу под мавританским окном, и Ленька Железняков держал за руку Гину Халимову, а я обнимал Зорьку за тонкие теплые плечи. А в дверях всхлипывала Марьям-апа.

Вышли вместе — одна Зойка осталась, ей надо было работать. Договорились: я забегу к ней вечером, как только встречу отца.

Рядом был военкомат, и мы направились туда, решив, что явимся первыми.

На двухэтажном здании военкомата прикрепляли кумачовый лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Наверное, лозунг остался с Первого мая, новый изготовить не успели, а вывесить призыв военкомата следовало непременно. Мы свернули в переулок, где было военкоматское крыльцо.

Человек двести стояли там, и лейтенант, приподнимаясь, чтобы все видели, слышали его, выкрикивал:

— Товарищи, товарищи, я же сказал: принимать заявления от добровольцев будем часа через три, надо же нам подготовиться, товарищи, приходите через три часа.

Он увидел, кажется, нас и добавил:

— Лица допризывного возраста пусть не являются.

— Ну да, — сказал Колька Бабин, — все равно добьемся.

Лейтенант сказал примирительно и негромко:

— Погодите, ребята, дойдет очередь и до вас.

А толпа не расходилась.

Надо спешить домой, сообразил, наконец, я — там ведь бабушка и мама, и притом, мама нездорова и думает, конечно, сейчас об отце.

Путь мой лежал мимо рынка, до вечера оставалось еще много времени, однако базар вдруг опустел. Только лохмотья газет волочил ветер, только хрустели под ногами просыпанные каленые семечки, валялась розовая морковка, да в углу, около забора, подвыпивший мужичонка обнимал за шею непроданную корову, заглядывал в фиолетовые бессмысленно грустные глаза.

Пустынной была и наша улица. Даже кур точно сдунуло во дворы, и голопузые пацаны куда-то исчезли, домишки теперь не улыбались беспечно и добро, а будто глядели настороженно и хмуро. У Козопасов из окна кричало радио. Виталька, наверное, специально раскрыл окно пошире. А сальниковская старуха, Спиридоновна, выползла из калитки, ковыляет вдоль завалинки, наглухо закрывает ставни, хотя до вечера еще далеко.

Бабушка дремала на сундуке в прихожей. Заслышав меня, открыла глаза, шепнула:

— Тихо ты, медведь, мать разбудишь, опять ей поплошало, третий час, как спит.

— Бабушка, война, — сказал я, — ты что, не слыхала?

— Не болтай, — сказала бабка и перекрестила меня. — Рази можно таким словом баловаться?

— Война, бабушка, — сказал я. — Еще в двенадцать часов по радио передавали.

Бабка опустилась на сундук, и тотчас из комнаты выбежала мама, она выбежала, хватаясь за сердце, крикнула:

— Господи, неужели все потонули?

— Что ты, мама, что ты говоришь? — крикнул я испуганно, подумалось, что мама тронулась, умом, и я кинулся к ней, мама отгородилась рукой и сказала:

— Толком говори, скорей.

— Война, мама, — сказал я.

— Фу ты, — сказала мама. — Из-за чего бы орать, как оглашенному.

И опустилась рядом с бабкой на сундук, засмеялась, как давеча Марс, — беззаботно и: счастливо.

Я стоял, недоумевая, бабка крестилась, а мама не могла управиться со смехом и сквозь него сказала облегченно и радостно:

— А мне спросонок послышалось, будто ты про пароход говоришь, будто потонул пароход, где отец ехал.

— Мама, — сказал я. — Война, разве ты не понимаешь, мама?

— А, — сказала мать, улыбаясь. — Война… Война, — повторила она уже совсем по-другому. — Война? Что ты, Ромка, балабонишь?

— Мама, — сказал я. — Мама, одумайся, война, мама.

Через порог шагнул низенький дядька, я тотчас узнал — рассыльный из военкомата, Прохор Самойлыч, мы с отцом встречали его на рыбалке.

— Кубекову, Антон Гаврилычу, — сказал дядя Прохор. — Повестка вот.

Он топтался на пороге и смотрел виновато, пачка повесток была у него в руке.

— Нет его, — сказала мама. — Нет его… Назад неси.

— Что ты, мама, — сказал я и взял повестку.

— Нет! — крикнула мама и выхватила бумажку.

Бабка сказала строго:

— Не дури, Галина, чай не маленькая.

— Поди, — сказала мама, держа повестку, — поди, сынок, узнай, послали за отцом лошадь на пристань?

Лошадь за отцом не послали, теперь было уже поздно — пароход, наверное, уже пришел, а до пристани двадцать два километра.

— Доберется, — сказали мне у отца на работе. — Небось, на пристани сидеть не станет. Повестку, верно, получили?

— Да, — сказал я. — Получил отец повестку. Эх, вы, не могли подводу послать.

Я заскочил по дороге в библиотеку, там была одна Зойка:

— Зорька, брось, никто сегодня к тебе не заявится, пошли к нам.

— Нет, — сказала она, — я работаю, понял?

А через час на попутной машине примчался отец — весь в белой пыли, без кепки: ее сорвало ветром. Мы все трое бросились навстречу, отец обнял маму и сказал:

— Зорька, вот как оно… Здравствуй, Зорька…

Оказывается, это не я придумал такое имя, и не только Зойку, но и мою маму, Галину, можно так называть…

СПАСИБО, АНАТОЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ

Подполковнику медицинской службы Северину Глясману — человеку, хирургу, другу.