Комплекс прошлого

Она уставилась на мой рот.

А затем поцеловала меня.

50

В аэропорту Юрген ставит мой багаж на весы и подает два паспорта сотруднику на стойке регистрации, как будто это он куда-то едет. Сотрудник возвращает мои документы Юргену, который кладет посадочный талон в паспорт, берет Лену за руку и проводит нас в зал вылета, где он встает на одно колено, будто собирается делать предложение. Лена садится на него. Они шепчутся друг с другом, и я чувствую старую боль, я снова вне разговора, не причастна к их секретам. Я говорю Лене, что нам нужно идти.

– Почему папа не едет с нами?

Юрген смотрит на меня так, словно тоже хочет услышать ответ. После того, что случилось в гараже, я не осмелилась сказать ему, что он может поехать с нами. Я поставила эту поездку – спешно организованную прямо посреди ночи – в вину своей матери, сказала, что она недовольна тем, как редко видит свою единственную внучку.

– Папа должен работать, – говорю я.

Она цепляется за его ногу, отказываясь отпускать.

– Я хочу с папой.

– Не обижай маму, – предупреждает Юрген, когда, наконец, снимает ее с колена.

Когда мы прощаемся, Юрген кладет руки мне на обе щеки, закрывая уши. Мы не были так близки с тех пор, как он поджег фотографии. Все, что Юрген говорит в аэропорту, звучит так, будто это происходит где-то далеко, словно я под толщей воды. Он что-то говорит, говорит, говорит, но я не слышу.

– Договорились?

Я киваю.

– Gut. А теперь иди, иначе вы опоздаете на рейс, – говорит он, делает вид, что подталкивает Лену, и идет к стоянке не оглядываясь.

Стоя в очереди на контроле, я поворачиваюсь и вижу его там, за газетным киоском. Он смотрит в потолок, его кулаки сжаты за спиной, а челюсти пульсируют. Он сказал, что все в порядке. Я прощаю тебя. Давай просто забудем. Теперь, глядя на него, я не уверена, что это так. Я снимаю обувь и держу руки над головой, пока мое тело сканируют. Сканер пищит. Офицер отводит меня в сторону и начинает обыскивать. Лена с тихим любопытством наблюдает со стороны, как будто ее мать может быть преступницей.

– Мэм, – спрашивает человек в форме, – у вас что-то в кармане?

Я протягиваю руку.

Раскрываю ладонь.

Рот Лены приоткрывается от удивления.

Шпилька.

– Дальше, – говорит человек в униформе.

Когда мы идем по терминалу, Лена радостно шагает рядом со мной, держась за ремень моей сумки.

– Я буду хорошей, как сказал папа.

– Это хорошо.

Ее рука скользит в мой карман, нащупывая шпильку.

– Можно мне ее?

– Нет, – говорю я.

– Мы ее поделим?

– Прости, но нет.

Лена резко останавливается на движущемся эскалаторе. Пассажиры с сумками на колесиках падают друг на друга, бормоча, вытягивая головы. Вокруг нас водоворот из костюмов и стаканчиков кофе.

– Лена, идем, пожалуйста. За нами стоят люди.

У нее дрожит челюсть, текут слезы.

– Нет, – хнычет она. – Нечестно.

– Мне жаль.

– Почему?

– Она не принадлежит мне. Я верну ее другому человеку.

Она думает об этом, мы вместе скользим бок о бок по дорожке, как плавник по реке.

– Куда? – она фыркает. – Как?

– Я не знаю. Прости.

Большим пальцем я смахиваю ее слезы. Когда я подхватываю ее, она обвивает меня руками и ногами, всхлипывая в мои волосы. Я закрываю глаза и качаюсь.

– Ш‐ш, ш-ш, – шепчу я дочери на ухо, крепко сжимая ее, когда мы приближаемся к краю дорожки, все ближе и ближе, рискуя упасть.

– Мамочка, – воет Лена, – мамочка, перестань. Мне больно

51

Ее поцелуи были мягкими. Прохладными и мятными, будто лечебными.

Я замерла.

Я не двинулась с места.

Что меня больше всего удивило – шокировало больше, чем сам поцелуй, – это то, что девушка могла быть в этом более искусной, чем мальчик, более нежной и отзывчивой. Несмотря на то что горожане написали на нашей стене, я не представляла, что женщины могут вместе делать в постели. Ни в наших учебниках биологии, ни в других книгах, которые я читала, не существовало такого раздела. В то время у меня в голове возникла чопорная картина: две полностью одетые девушки неловко толкаются бедрами, бодаясь, как козлы.

Насколько я знала, ни одна Божественная никогда не признавалась в любви к девушкам. Тогда мы часто использовали слово «голубой», произнося его с громким, неприятным удовлетворением, как ругательство. «Не будь такой голубой», – сказали мы Джерри, когда у нее случилась истерика, или когда в столовой закончился кофе, или сработала пожарная сигнализация, это же так весело, мы не обращали внимания на то, насколько фанатично мы звучали.

А однажды мы попробовали поэкспериментировать с попперсами в спортивной зоне. Скиппер протянула пузырек, который дал ей ее старший двоюродный брат, и сказала нам вдохнуть его. Кто-то тогда рассказал историю о «пуфах», которые использовали для расслабления сфинктеров. Когда я услышала слово «пуф», я подумала о круглом кожаном стуле, на который мама ставила ноги дома. Казалось, что все всегда знали больше, чем я. Я подозрительно поднесла стеклянную трубку к носу.

– Перестань быть такой голубой, – без иронии сказала Скиппер.