Константиновский равелин

— Эй! Степаненко! Скажи спасибо, что он тебе за твое саковство только кишки мыл! А вот если бы вздумал пилюли давать (говорящий показал кулак), пришлось бы отпевать тебя!

И все это сопровождалось добрым, поошряюшим смешком, в котором слышалась нескрываемая похвала в адрес Усова...

Вспоминалось, как однажды, в тихий летний вечер. Усов подошел к группе отдыхающих матросов. Рабочий день был окончен. Утомленные, немного разомлевшие от благодатного тепла матросы лениво, будто нехотя, поддерживали еле тлеющий, вот-вот готовый угаснуть разговор. Мирно струились дымки самокруток. Тишина постепенно, словно паутина, опутывала людей. Не хотелось ни говорить, ни пошевелить пальнем. И будто напоминая, что время нс остановилось, еле слышно потрескивала махорка.

— Споем, хлопцы? — вполголоса обратился Усов к сидящим.

Матросы зашевелились, нерешительно посматривая друг на друга — каждый ждал, что скажет другой. Наконец, когда пауза неприлично затянулась, кто-то неуверенно спросил:

— А что будем петь?

Вместо ответа Усов, выпрямившись и запрокинув голову, бросил вверх первые чистые поты приятным звонким тенором:

Ом на-а, ой на го-ри тай жне-цн жну-угь.

Подождав, пока высоко-высоко, переливаясь и улетая, замер последний звук, он повторил фразу.

11осле запева сразу грянули хором молодые залихватские голоса, весело н дружно, будто отрубив печальную мелодию начала:

А по-тшд ro-po-o-ю. яром до-лы-но-о-ою,

Казаки Лдутъ!

И еще громче и веселее, с гиком и свистом:

Гэ-эй! Долиною гэ-эй!

Шн-нн-ро-о-ко-о-ою казаки йду-у-уть!

Опять взвился, уносясь и вибрируя, одинокий голос Усова:

По-п>. по-пэ-рэ-ду До-ро-ше-е-ен-ко-о.

По-пэ, по-пэ-рэ-ду До-ро-ше-е-ен-ко-о.

И вдогонку, чеканным ритмом, будто в такт шагам огромного казацкого войска, заухали, загремели задорные слова:

Вэ-дэ сво е вн-и-йско, пийско Замори нжьскэ

Хо-ро-шень-ко-о-о-о!

Гэ-эй! Долиною гэ-эй!

Шн-ро-ко-о-ою хо-ро-шень-ко-о-о-о!

И вот уже пропали стены равелина. Широким степным простором повеяло в лица. И каждый увидел, как за тучами пыли, вздымаемой лошадиными копытами, едут, покачиваясь в седлах, казаки Запорожской Сечи; увидел лес пик, цветные жупаны атаманов, бунчуки на знаменах, гетмана Сагайдачного, что «променяв жпнку на тютюн да люльку», н каждый почувствовал себя воином того вольного войска, нс знавшего ни страха, ни сомнений, войска, живущего по суровым законам Сечи, и оттого, что

каждому в равелине было особенно близко это ощущение суровости и самоотречения, с особенным вдохновением и силон звучали слова:

Мэ ни. мэ-ня с жим-кон нэ во-зы-ыться!

Мэ-ни, мэ-нн с жнн-кон нэ во-зы-ыться!

А тю-тюп да лю-ю-улька ка-за-ку в до-ро-ози

При-го-ды-ы-ыться-я-я!

Л когда кончилась песня, посмотрели вокруг, а Усова уже не было, но еще долго вспоминали о нем в тот вечер, как о хорошей песне...

Было ли все это? Неужели больше никогда не откроет глаз «их доктор», не засмеется, не споет тихую п задушевную песню, от которой теплеют огрубевшие в суровой службе матросские сердца?

Уже давно привыкли в равелине к смерти, и все же эта смерть привела всех в удрученное состояние. Хмурился и молчал Евсеев, широко раскрытыми, полными слез глазами смотрела, не мигая, Ланская, застыли, словно в почетном карауле, несколько матросов, мучительно привыкая к мысли, что этот жизнерадостный и добродушный человек теперь мертв. Кто-то достал у него из кармана залитые кровыо документы, молча протянул их Евсееву. Он взял их машинально и только потом, словно очнувшись. сказал стоящему рядом Юрезаискому:

— Надо отправить это матери покойного!

Главстаршииа строго отдал честь, принимая из рук

Евсеева окровавленные бумаги. Четверо матросов, подчиняясь молчаливому жесту, подняли и понесли тело Усова. Поймав растерянный жалкий взгляд, каким провожала процессию Лариса, Евсеев тепло сказал:

— Ничего, товарищ старшина! На то и война! Теперь вся надежда на вас! Выдержите?

— Товарищ капитан третьего ранга... — сказала Лариса. стараясь не разреветься, п Евсеев поспешил ее успокоить:

— Ну, полно, полно! Тяжело, по надо терпеть! Если будет очень трудно, говорите прямо! Что-нибудь придумаем!

— Евгений Михайлович! — вдруг назвала его Лариса по имени и отчеству. — Я обязана вам заявить, как медик: медикаментов нет, бинтов нет, трос раненых требуют срочной операции. Если к ночи...

— К ночи, — перебил ее Евсеев, — мы постараемся

все это уладить. А сейчас вам нужно позаботиться о новых раненых. Сможете вы это сделать сами?

— Да. товарищ командир! — сухим твердым голосом ответила Лариса.

— Ну, вот и хорошо! — капитан 3 ранга обеими руками сжал ее маленькую ручку. — Значит, до ночи! 14, уже отойдя на несколько шагов, он повернулся и неожиданно произнес:

— Бы молодчина, Ланская!

Лариса невольно улыбнулась в ответ грустной улыбкой. И неизвестно отчего: то ли от ласковой похвалы командира, то ли от жалости к самой себе, то ли просто оттого, что тяжело было на сердце, — из ее глаз обильно хлынули так долго сдерживаемые слезы.