Корона из перьев

– Нет, – вскинулась Вероника, испугавшись, что Воробейка помчится навстречу еще большим неприятностям. Не дело приставать к человеку, пока он трапезничает, или вламываться к нему в комнату. Стюард сказал, что останется в деревне до рассвета, так что надо будет его просто подкараулить. Вероника не отпустит его, не добившись ответов. – Я пережду здесь до утра.

К удивлению Вероники, Воробейка осталась с ней.

Когда рынок закрылся и солнце опустилось к горизонту, Воробейка пошла к черному ходу кухни и выклянчила для них с Вероникой ужин. При виде нескончаемых завитков дыма, что поднимались над сводчатой крышей, Вероника вспомнила погребальный костер Ксепиры – и ее тут же захлестнули воспоминания. Она стала задыхаться. Вспомнила мрачный и злой блеск во взгляде Вал, густой аромат овощного рагу и предсмертные хрипы Ксепиры. Ее бездыханное тельце и то, как быстро его забрал огонь.

Веронику будто ударили под дых, и все же она с трудом, дрожа, заставила себя сделать вдох. Нельзя же вот так расклеиваться всякий раз, как в голове возникает образ ее феникса. Вал считала, что младшая сестра не сумеет жить дальше – да просто выжить – без ее помощи, а Вероника отказывалась подтверждать ее правоту. Она знала, что надо делать, пусть даже ощущала себя при этом предательницей. Вероника сглотнула вставший в горле комок. Какие-то часы назад Ксепира была для нее источником силы, частью ее собственного естества. Теперь же она – источник отчаяния. Как же Веронике двигаться дальше с таким грузом на душе?

Закрыв глаза, Вероника выровняла дыхание. Ксепиру она не забудет – та не уйдет, никогда, – но память о ней можно запрятать глубоко-глубоко. Этот прием она переняла у Вал или, скорее, освоила благодаря ей. От такой сестры сложно что-то утаить, и потому Вероника придумала несколько трюков.

Некоторые мысли, оказалось, можно спрятать глубоко внутри разума, чтобы не возвращаться к ним, и люди вроде Вал, тенемаги, не смогут о них узнать. Правда, от себя Вероника еще ничего не скрывала, но попробовать стоило.

Она представила себе пустой пыльный уголок внутри разума – в самой его глубине, незаметный, о котором легко забыть. Вот там-то она Ксепиру и спрячет. «Ненадолго», – пообещала она себе, разозлившись, что обстоятельства вынуждают действовать так хладнокровно да еще напоминают о Вал. Ненадолго, повторила она.

Бережно, будто коллекционер – самые хрупкие и ценные предметы, Вероника собрала все то нежное и счастливое, что помнила о Ксепире, что испытывала к ней: как птенец вылупился, как первый раз неуверенно взлетел, мягкость и тепло его перьев. Пережив радость каждого момента еще один, последний раз, она убрала все их в этот темный уголок. Она представляла его себе как мысленный тайник, скрытый и незаметный, но не забытый. Ксепира останется ее частью. Навсегда.

Питомец медленно исчезал из памяти, а тяжесть на душе ослабевала. Пропасть в сознании, оставшаяся после трагедии, сменилась пустотой. Спокойной и мирной, невзирая на смуту у самой поверхности.

Когда-нибудь позже, наведя в жизни порядок, Вероника найдет время как следует поплакать о Ксепире.

* * *

– Если возьмут, отправишься с ними? – спросила Воробейка спустя несколько часов после ужина. – Станешь прославленным воином, как Авалькира Эшфайр?

Она играла с мотыльком: ловила и отпускала, бормоча ласковые слова. Общаться с насекомыми невероятно трудно, их разум слишком мал и чужд для людей, и анимаги не умели проникать в него. Обычно. Вероника не удивилась бы, узнай она, что Воробейка – исключение.

– Надеюсь, – с улыбкой ответила Вероника. – А ты что станешь делать?

Об этой девушке она не знала ничего: ни откуда она, ни куда идет. Может, Воробейка и сама этого не знала.

– Давненько мы не наведывались в Раннет, – вздохнув, ответила Воробейка и отпустила приятеля-мотылька. – Может, туда и двинем.

Ее ручной воробей согласно защебетал, давая понять, что значит «мы».

Вскоре Воробейка уже вовсю храпела. Вероника спала вполглаза, боясь упустить момент, когда стюард отправится в обратный путь. Она видела, как рыбаки выходят к лодкам, и слышала ароматы из лавки пекаря. Перед самым рассветом вернулся Эллиот – он зябко сутулился, а может, его снедала мысль о расставании с близкими.

Когда в золотистых рассветных лучах с конного двора выехала повозка, Вероника ждала ее у ворот.

– Простите, – обратилась она к перебиравшему какие-то бумаги Берику, чем напугала его. Эллиот в это время поправлял тент и не слышал ее, но при виде Вероники нахмурился.

– Да? – ответил стюард. И если Эллиот вспомнил Веронику, то на лице Берика отразилось только легкое учтивое выражение.

Вероника тяжело сглотнула.

– Я слышала… знаю, что вы… фениксэры, – тихо сказала она.

Берик, наклонившийся, чтобы расслышать ее, резко выпрямился.

– Прости, девочка, – сказал он, – но я не понимаю древнепирейского.

– Прошу вас, – взмолилась Вероника, преграждая ему дорогу. Выглядела она, должно быть, и правда жалко, потому что Берик остановился. – Я хочу с вами. Я анимаг и…

– Ты что-то путаешь. Я управляю поместьем, а вот это – мой помощник.