Козленок за два гроша

И обнимала его, и снова целовала.

— Перестань! — отстранялся от нее Шахна.

— Может, сала хочешь?.. Или тебе сала нельзя? От сала — сила!.. — не унималась Магда. — А правда, что вы в мацу христианскую кровь кладете?

— Магда! — простонал Семен Ефремович.

— Тебе не терпится уйти? Ведь не терпится?

Шахна подавленно молчал.

— Ладно, — сказала Магда. — Белье закипит, и я схожу к Арону… точильщику… А пока ты мой… мой. Мой…

Точильщика она привела, но только назавтра.

Чучело, безвольное, набитое трухой чучело, думал Семен Ефремович, возвращаясь в потемках к себе домой. Его вдруг мутной и жгучей волной захлестнула презрительная, тошнотворная жалость к себе. Впервые в жизни пришло ощущение, будто ему осталось совсем немного жить, может, даже меньше, чем Гиршу, но, как ни странно, близость смерти не столько испугала, сколько обрадовала его. Наконец-то он разделается со всем, что унижало и угнетало, что заставляло его быть игрушкой в чужих, руках, что лишало его способности к сопротивлению и протесту.

Никогда Семен Ефремович не был так противен себе, как сейчас. Казалось, точильщик Арон избавил его не только от кандалов, но и от того, чем он, Шахна, прежде так гордился. Вместо желанного, как сон, облегчения на него вдруг навалилась какая-то смертельная тяжесть; она росла с каждой минутой, грозя задавить его, и он, убежденный трезвенник, противник всякого хмельного зелья, уже подумывал, не свернуть ли ему на Трокскую улицу и не напиться ли у Зивса до полусмерти.

Семен Ефремович вдруг поймал себя на мысли, что зря отдал точильщику Арону эти наручники. А вдруг Ратмир Павлович потребует, чтобы он, его толмач, вернул их — как-никак казенное имущество. Семен Ефремович готов был броситься назад, разыскать Арона, вымолить у него это казенное железо, но страх встретиться с Магдой удержал его.

Домой, домой! Занавесить окна, лечь и впервые за двое суток уснуть!

Еще поднимаясь по деревянной лестнице, Шахна услышал чье-то дыхание и приглушенный, заговорщический шепот.

Облокотившись о стертые, поблескивающие в сумраке перила, стояли двое. Лиц их не было видно, и от этого Семену Ефремовичу стало почему-то не по себе. Чутье подсказывало ему, что они ждут его, и он не обманулся.

— Вы — Шахна Дудак? — спросил один из них и шагнул из темноты ему навстречу.

— Да.

Семену Ефремовичу понравилось, что незнакомец обратился к нему по старинке, не так, как его величал Ратмир Павлович.

— Позвольте спросить, с кем имею честь? — высокопарно осведомился Семен Ефремович, тщетно пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Пальцы дрожали, и ключ то и дело соскальзывал в темноту.

— Мы — друзья Гирша, — представился незнакомец.

Он по-прежнему говорил один. Другой — более рослый и, как показалось Семену Ефремовичу, стриженный наголо — молчал, и от этого молчания казался еще выше и плечистей.

— Милости прошу, — сказал Шахна, открыв наконец дверь.

Те, что назвали себя друзьями Гирша, проследовали за Семеном Ефремовичем в комнату.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал хозяин.

Незнакомцы стояли и терпеливо ждали, пока Шахна зажжет керосиновую лампу.

— Чем могу быть полезен? — спросил Шахна и потрогал полоску света на щеке.

Из него лезли какие-то чужие залежалые слова, которые ограждали его от незнакомцев и как бы освобождали от искренности и излишнего доверия.

— Вы знаете, что грозит вашему брату Гиршу? — спросил тот, который все время молчал.

— Да, — коротко ответил Шахна.

Они, конечно, знают, где я служу, подумал Шахна. Иначе не пришли бы сюда. Видимо, один из них — Арон Вайнштейн, он же — Андрей Миронович Дорский, он же — Коммивояжер, а другой — Федор Сухов, он же Суслик.

— Вы должны нам помочь, — продолжал тот.

Семен Ефремович вдруг спохватился, что даже не предложил гостям сесть, забормотал «садитесь, садитесь», но пришельцы не откликнулись на его предложение, стояли посреди комнаты, засунув руки в карманы, и Шахна готов был поклясться, что они вооружены.

— Больше всех себе помочь может сам Гирш, — уклончиво заметил Семен Ефремович, косясь на их руки.

— Вы полагаете? — сверкнул на него глазами говорун.

— Я беседовал с присяжным поверенным господином Эльяшевым… Господин Эльяшев — опытный судейский…

— Что он предлагает?

Казалось, они задали этот вопрос вместе.

— Он прежде всего предлагает, чтобы Гирш не упорствовал на суде…

— На суд надеяться нечего, — сказал говорун.

— Если на суд надеяться нельзя, так на что же, господа, можно?

Семен Ефремович почувствовал, как у него слипаются глаза. Из поля его зрения сперва выпал Арон Вайнштейн, Андрей Миронович Дорский, Коммивояжер, а потом и Суслик, Федор Сухов. Сон, желанный, спасительный сон, сковывал суставы, и у Семена Ефремовича не было сил сопротивляться ему даже ради собственного брата. Еще мгновение, и он уснет стоя.

— У нас есть свой план, — объяснил говорун, — при котором суд исключается.

Слова молчуна не сразу дошли до сознания Семена Ефремовича, он встрепенулся, расправил плечи, погладил натертые наручниками запястья и выдохнул!

— Бегство?

— Да, — сказал говорун.

Помолчал и добавил:

— Или виселица.