Красная стрела. 85 лет легенде

Отсутствие электричества располагает к романтике – монастырский ужин был сервирован при свечах. Свечи горели в огромном паникадиле, подвешенном на позолоченных цепях. Суетливое пламя пыталось победить мрак – но темнота ползла на террасу со всех сторон. Стоило кому-то сделать шаг от стола, как его фигура исчезала, словно выпавшая из колоды игральная карта, – и было дивно и страшно представлять, что канули и больше уже не вернутся – ни девочки, посланные в кладовую, ни строгий монах Симеон в черной бороде и клобуке, ни сам златоуст-настоятель в рясе с широкими рукавами и синей шапочке. Но нет, настоятель вернулся – и не один, а с бутылкой “црно вино резерва из Врание”. Не подумайте плохого, пост в монастыре строго соблюдают, а дорогое вино держат для дорогих гостей. Только красное на местном наречии почему-то называют черным – подобный алкогольный дальтонизм проявляли мои греческие предки. Впрочем, у тех все было черным, даже кровь. Возможно, именно греческая черная болезнь – “меланхолия” – заставляет меня открыть рот и задать гостеприимному игумену вопрос:

– Святой отец, много людей вы убили?

– Много.

– Что вы делали на войне?

– Был танкистом.

– Какие у вас были танки?

– Югославские. М84.

– Разве были югославские танки?

– Были. Хорошие танки. И пулеметы. Я стрелял из хорошего пулемета.

– Как вас звали?

– Не могу сказать. Я забыл это имя – так полагается. А что у тебя с глазами?

От неожиданности я поднесла к лицу обе руки.

– Такие глаза я видел на войне. Зачем ты приехала?

Первый раз в жизни я пожалела, что не работаю в прокуратуре. Затянуться бы сейчас папироской, включить лампу и сказать устало: “Вопросы здесь задаю я!” Но мы НЕ ЗДЕСЬ – поэтому надо отвечать. Даже если говорить так тяжело, будто на шею повесили мельничный жернов.

– Я не была на войне, но видела много ужасных вещей – нищету, болезни, разложение, смерть. Я сама их искала.

– Зачем?

– Мне казалось, что, если назвать эти вещи словами, станет лучше понятно, зачем они нужны. Мне казалось, я понимаю это лучше других. Мне казалось, я хорошая журналистка.

– Мне тоже казалось, что я хороший танкист. Тебе надо забыть все, что ты видела.

– Но у меня ужасная память! Я ничего не забываю.

– Я тебя научу. Видишь всё это?

Игумен обвел взглядом области мрака, еще недавно бывшие монастырским двором, мастерской, колокольней.

– Когда этого не было, я жил на острове один. Много лет. Как в камере-одиночке. Днем работал, а по ночам лежал на полу в церкви и молился. Просил у Богородицы сил забыть. Я научу тебя этой молитве – я сам ее придумал. Ты крещеная?

– Нет.

– Я так и подумал. Тебя никто не защищает. Хочешь, я буду тебя крестить? Напишешь об этом в своем модном журнале.

До этой секунды я точно знала, кто в нашей школе для дураков самый циничный. Однако после знакомства с отцом-настоя-телем гордыню в этом смысле явно следовало смирить. Репортаж с собственных крестин – неслабая заявка на успех, учитывая фишку на духовность. Однако у меня имелось несколько “но”.

– Спасибо, святой отец. Но я должна вам кое-что рассказать. Мой прадедушка, сельский священник, был расстрелян в 1938 году в Москве за то, что отслужил молебен о дожде. В память об этом человеке я не хотела бы иметь ничего общего с современной Русской православной церковью, которую считаю средоточием лицемерия, мздоимства и лизоблюдства.

– Не надо говорить плохо про церковь. Ты не крещена по другой причине. Какой?

– Святой отец, в своей жизни я нарушила почти все заповеди. Я…

И тут мой рот произнес нечто такое, от чего земля должна была разверзнуться и меня поглотить. Земля не разверзлась. Пошел дождь.

– После обряда крещения ты исповедуешься и причастишься. Тебе станет легче.

Аргументы были почти исчерпаны. Оставался последний.

– Святой отец, я выросла и живу в стране, которая меня пугает. Иногда мне кажется, что это место – ад на земле. Большинство членов моей семьи были варварски уничтожены или гибли ужасными, нелепыми смертями. Это бред, но мне кажется, я уже родилась виноватой, невиноватые не рождаются в наших местах, и мне придется платить. В том числе за то, как умерли мои предки. И тогда я подумала, что, если спрятаться, убежать, разорвать любые связи, не принадлежать с ними ни к одной земле, ни к одной вере, вообще не принадлежать ничему и никому, а просто жить в мире словечек, можно попробовать убежать, как-то спастись…

– Нельзя спастись от себя. Ты боишься, потому что тебя легко ранить. Но от страха существует одно лекарство – идти ему навстречу. Тот, кто боится Бога, не боится людей – ни живых, ни мертвых. Я крещу тебя, и у тебя будет защита. У меня есть для тебя крест из Иерусалима. Крестной матерью станет одна из девочек, они обе добрые христианки и прочтут за тебя “Символ веры”. Иди спать.

Отец Хризостом Нешич разбудил меня в 6 утра 13 апреля, в понедельник – первый день Страстной недели по православному календарю. Он спросил, хочу ли я пойти на службу. Вспомнив все, что произошло вчера, я кивнула, умылась, оделась и вышла на улицу.