Красота и ужас. Правдивая история итальянского Возрождения

Для многих итальянцев испанское правление открывало полезные возможности. Генуэзские торговцы использовали уже имеющиеся связи с Испанией, чтобы прочнее закрепиться на юге. Некоторые заняли видное положение при дворе и в армии Неаполя и Палермо. Во второй половине XVI века многие из них купили титулы и поместья и стали дворянами, а кто-то купил себе епископства и другие церковные бенефиции[785]. С другой стороны, у неаполитанцев копилась обида на испанцев и других приезжих (в первой половине XVI века население города увеличилось в четыре раза, главным образом, за счет миграции из сельской местности, где царил голод и экономическая депрессия). В 1547 году, когда испанцы попытались учредить в Неаполе инквизицию, местные жители взбунтовались. На подавление восстания пришлось отправлять трехтысячную армию. В ходе беспорядков погибло двести пятьдесят местных жителей, но им все же удалось «жестоко растерзать в клочья» восемнадцать испанцев[786].

В Риме испанские послы долго ощущали на себе последствия разграбления и неприятие испанского владычества[787]. Итальянцы издавна ощущали свое превосходство над иберийскими соседями. Винченцо Кверини, который в 1506 году провел три месяца в Испании с дипломатической миссией, писал, что испанцы «безобразны телом, и мужчины и женщины, и полны ревности», а его секретарь считал этот народ «деревенским и грубым»[788]. Теперь же, когда народы вступили в самый прямой контакт, это отношение еще более усугубилось. Один из свидетелей разграбления Рима замечал: «Германцы дурны, итальянцы еще хуже, но испанцы хуже всех»[789]. Венеция относилась к испанцам не лучше. Посол Венеции в Испании с 1524 по 1528 год, Андреа Наваджеро, описывая свои путешествия, весьма нелестно отзывался об испанцах, особенно об их наигранном благочестии. Он писал, что, вместо того чтобы по-настоящему обратить мавров Гранады в христианство, они сделали их «полухристианами», действуя исключительно силой, «не посвящая их в таинства нашей веры […] и втайне они оставались теми же маврами, что и прежде, или вовсе лишались всякой веры. Они оставались врагами испанцев, которые относились к ним не очень хорошо». Сами же христиане, добавлял Наваджеро, «не слишком предприимчивы» и предпочитают обогащаться не сельским хозяйством или ремеслом, а военными приключениями или походами в Индию[790]. Как мы увидим, в 40–50-е годы XVI века испанцы изо всех сил старались управлять папой, который стремился идти своим курсом. Несмотря на все свои победы, испанцы не умели завоевывать друзей.

Закрепив свое влияние в Италии, Карл переключился на Северную Африку. Воспользовавшись тем, что Сулейман отвлекся на войну с Персией, Карл летом 1535 года начал вторжение и захватил сначала крепость Ла Голетта, а затем город Тунис. Лев Африканский, который покинул Рим сразу после разграбления 1527 года, по-видимому, оказался свидетелем вторжения армий Карла. Возможно, Паоло Джовио даже использовал его труды для подготовки офицеров имперской армии[791]. После того как османский адмирал Хайр ад-Дин Барбаросса решил не принимать бой и отступил, Тунис остался без защиты. Имперская армия жестоко разграбила город. Солдаты выламывали окна и двери, убивали гражданских, уничтожали в мечетях книги и манускрипты, похищали все богатства, какие попадали им в руки. Они брали в плен мусульманских мужчин, женщин и детей и продавали их в рабство, насильно разделяя семьи. Всего рабами стали около десяти тысяч человек[792]. Несмотря на потери испанцев на островах Майорка и Менорка (там Барбаросса точно так же разграбил город и пленил жителей), Карл считал африканский поход серьезной победой. Перезимовав в Неаполе, он устроил триумфальный вход в Рим на манер античного завоевателя. К его появлению навели порядок на Форуме, чтобы императору были лучше видны античные развалины[793]. Император мнил себя новым Августом, миротворцем Италии. Впрочем, злые языки замечали, что как мир Августа был достигнут силой, так и мир Карла.