Кремлевские подряды. Последнее дело Генпрокурора

Чьей же жертвой был Бородин? В первую очередь системы, которая тогда существовала. И семьи (как президентской, так и в кавычках), которая нуждалась в гораздо больших средствах, нежели Бородин мог дать через официальные каналы. То, что Ельцин действовал тем самым не по закону — это очевидно, поскольку существуют указы, где четко и детально прописано, какие средства он имеет право использовать и на что. Вот и приходилось изобретать такие схемы, которые позволяли бы иметь дополнительные финансовые вливания. Бертоса правильно сказал: «Самое интересное, что же произошло с деньгами в конечном итоге». Это действительно важно.

Если Бородин из этих денег ничего сам не получил, не потратил ни рубля на свои нужды, тогда его роль чисто вспомогательная, техническая. Это обстоятельство позволяет Бородину выйти из неприглядной ситуации относительно незапятнанным. Относительно, поскольку ответственность все равно лежит на нем: счета были оформлены лично на него, деньги, бесспорно, отмывались, причем он так или иначе в этом непосредственно участвовал. Если правда, что деньги на счетах размещались на имя Бородина, а реально тратились на семью Ельцина, то Бородин в деле «Мабетекса» — трагическая фигура. И мне его искренне жаль.

Я не сочувствовал Бородину до того момента, как он оказался в тюрьме. Но когда в «Шереметьево» я увидел его лицо — изможденное, с печатью мученника — понял, что он страдал. И даже не потому, что отсидел почти три месяца — в конце концов это не такой уж большой срок. Видно, он переживал… Я помнил Бородина самоуверенного, если хотите, наглого, кричащего, что все, дескать, эта швейцарская Карла сделала по заказу, чуть ли не за деньги. А тут — уже совсем другой Бородин…

* * *

Я уже не был прокурором, поэтому посчитал, что мы должны обязательно встретиться и объясниться. Встреча состоялась. Мы крепко пожали друг другу руки… Зла у меня на Пал Палыча не было; думаю, то же самое по отношению ко мне испытывал и он. Мы оба пережили непростые дни и смотрели на мир несколько другими, чем раньше, глазами. Нас обоих потрепала и проверила на прочность жизнь.

Паша извинился передо мной за костюмы, за свои высказывания по поводу меня и Карлы. Мы разговаривали больше часа. Прощаясь, обнялись… Это не был отказ от моих прежних позиций. Я просто знал: в тюрьме ему было труднее, чем мне.

Мартиролог «Мабетекса»

Следователей по особо важным делам на нашем рабочем языке называют «важняками».

«Важняки» — особые фигуры. Опытный следователь в прокуратуре на вес золота, особенно сейчас. По статистике в основном стаж работы следователей в районе — около трех лет. Большая текучесть кадров — люди не выдерживают нагрузок: постоянные стрессы, условия для работы ужасные, а процессуальные сроки очень жесткие. Кое-кто даже спивается… Одним словом, специфика работы курорт мало напоминает — приходится работать в тюрьмах, выезжать на осмотры места происшествия; скандалы, трупы… В общем, очень тяжелая, но необходимая для общества работа.

Следователи прокуратуры — особая каста; здесь авторитет человек зарабатывает годами благодаря своим реальным делам и поступками.

Когда я пришел в прокуратуру, то больше всего боялся потерять доверие следователей. Я всегда прислушивался к их мнению, старался помогать, курировал ход расследования, но в само дело вмешивался очень редко, пытался больше учитывать позицию следователей и надзирающих прокуроров.

Тяжело говорить об этом, но нынешнее руководство Генеральной прокуратуры сегодня «выдавливает» из системы наиболее крепких, опытных и сильных следователей.

* * *

Не хватит пальцев на руках, чтобы сосчитать тех, кого убрали или кто вынужден был уйти сам в связи с моим делом или на его фоне. Управление по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры было практически обескровлено.

Весной 1999 года ввиду особой неуправляемости и принципиальности был «задвинут в дальний угол» мой заместитель по следствию Михаил Катышев. Сначала он был отстранен от курирования следствия, через некоторое время у него «отобрали» надзор за ФСБ и налоговой полицией. Ненавистный Кремлю прокурор после этого мог осуществлять надзор лишь за работой управления делопроизводством, отделом писем, приемной и управлением реабилитации жертв политических репрессий. Убрали Владимира Казакова, начальника Управления по расследованию особо важных дел, а также Бориса Уварова, Николая Волкова; на другую работу, подальше от следственных дел перевели Георгия Чуглазова.