Кремлевские подряды. Последнее дело Генпрокурора

Постановление на обыск подготовил следователь. Устинов, чтобы остаться в стороне, срочно уехал на Камчатку, поэтому санкционировал обыск Розанов, заместитель Генерального, мой друг. И вот это чисто психологически ударило по мне сильнее всего. Розанов прекрасно знал меня, мою семью, знакомы мы были с ним с 1969 года — тридцать лет. Он знал, что теща моя — инвалид первой группы, астматик, пожилой человек, и неизвестно, как она перенесет этот обыск. Но самое главное, он знал об абсолютной бессмысленности и ненужности этого обыска. Это было в чистом виде предательство.

* * *

К самой оперативной группе у меня претензий не было. Более того, после обыска, когда все закончилось, я угостил всех присутствовавших чаем, поблагодарил за профессиональную, корректную работу.

Я знал, что в группу должны были быть включены оперативники из МВД. Особого доверия к ним я не испытывал, знал, что при случае они могли без зазрения совести подбросить что-то во время обыска. Поэтому я попросил Паршикова:

— Нельзя ли, если это возможно, обойтись во время обыска без милиции?

Паршиков пообещал и слово свое сдержал, отослав трех милицейских оперативников. Обыск проводили только представители Генпрокуратуры и Главной военной прокуратуры, — им я доверял полностью. Часть из них, захватив понятых, поехала обыскивать городскую квартиру. Я срочно позвонил жене, предупредил, чтобы она не испугалась. Потом вместе с ними Лена поехала на квартиру к теще, а затем на дачу.

Уже потом следователь Солдатова, вернувшаяся с обыска на квартире тещи, честно созналась: «Когда я воочию увидела вместо шикарных хором обшарпанный подъезд, а вместо «роскошной мебели», якобы завезенной на эту квартиру согласно документам Управления делами Президента, скромные стандартные «ящики» белорусского производства, я поняла, что документам этим верить нельзя».

Как и планировалось, у меня были изъяты костюмы, несколько фотографий и видеопленок. Очень странный выбор… Ну какое отношение к делу имеет кассета, на которой запечатлено, как я с семьей катаюсь на водном мотоцикле. Была изъята еще одна, особенно дорогая — последняя прижизненная видеосъемка моего тестя, уже больного лейкемией. Кассета эта в прокуратуре пропала…

Обыск рабочего кабинета проводили позже, несколько дней спустя. Там изъяли практически все бумаги, нужные и ненужные, включая даже те, которые кремлевский адвокат Кузнецов разослал по газетам и журналам. Увидев это, я просто не выдержал: «Ну а это-то зачем вам нужно? Это же те самые документы, которые уже есть в деле, я же сам давал поручение Розанову разобраться по ним, провести проверку, а вы их изымаете…»

Не послушали, забрали все.

* * *

То, что проведенные обыски были ничем иным как политической акцией, мало у кого вызывало сомнения. Уже 5 месяцев длилось следствие, а материала не набралось даже на предъявление обвинения: по делу, так сказать, о «собственных злоупотреблениях» я проходил свидетелем. Все, включая следователей, понимали, что против меня улик просто нет. Поэтому за все эти 5 месяцев руководителям следствия даже в голову не пришло поискать компромат у меня дома или на работе. Произошло это лишь после того, как в моих интервью промелькнули громкие имена и крупные суммы. И совсем не принципиально было, найдут у меня что-либо следователи или нет, — «семье» был важен сам факт, в мгновение раздутый СМИ: дескать, Скуратову мы ничего не спустим, следствие продолжается, у Скуратова был обыск. А обыск для обывателя означает одно: человек виновен, он — преступник…

Психологически обыск — исключительно неприятная вещь.

Пока он проводился, у ворот дачи дежурили несколько киногрупп с камерами. Кому-то я дал небольшое интервью. Когда вечером я увидел себя на экране телевизора, то поразился: с каким трудом я сдерживал свой гнев и раздражение. Кремлевские обитатели могли в тот момент радоваться: никогда еще они не видели меня настолько злым и агрессивным.

Кстати, изъяли тогда у меня не 14, а 13 костюмов. Один из них был на мне, и я попросил оперативников:

— Ребята, имейте совесть, я же в Совет Федерации, по судам хожу…

Но этот последний, 14-й костюм, долго мне поносить не дали: возмутился Горбунов, начальник отдела по надзору над следствием в Генпрокуратуре — и его тоже быстренько изъяли.

Позднее две судебные инстанции признали, что обыски были незаконными. Но затем надавили и на эти суды, и они свои решения отменили.

Именно тогда со мной произошло то, что Ельцин в своей книге обозначил фразой «…метания Скуратова закончились, и он определился». Как тут не определиться?!

Если бы следствие было объективным…

Люди, возбудившие в Кремле против меня дело, любыми путями старались найти в моих действиях правонарушение, чтобы, опираясь на компромат, не допустить меня к работе, а по возможности постараться засадить за решетку. Докопаться до истоков провокации в их задачу не входило…

Следователи работали только по эпизоду с кассетой, и вначале уголовное дело было возбуждено по статье «злоупотребление должностными полномочиями».

Что мне инкриминировали?