Крепостное право

Граф не спешил давать свое разрешение. Его удалось добиться, лишь сославшись на поручение, которое Никитенко имел от острогожского библейского сотоварищества.

– Пусть идет! – процедил сквозь зубы граф. Потом, помолчав, с усмешкою прибавил: – Князю теперь не до него!

Так молодой человек попал на прием к князю Голицыну. Тот оказался доволен беседой с ним и пообещал Никитенко написать графу, «чтобы он не только вас уволил, но и дал вам средства окончить образование».

Увы! Шереметевых подобная просьба оскорбила. Делами молодого Шереметева распоряжался его дядя – он и вызвал к себе дерзкого крепостного: «Он потребовал меня к себе, рассчитывая своим властным словом сразу положить конец моим «дерзким притязаниям». Принят я был с барской снисходительностью. Генерал старался убедить меня, что я уже достаточно учен, что учиться мне больше не следует, что я гораздо больше выиграю, не выходя из своего положения.

– Всё хорошо в меру, – говорил он, – излишек в просвещении так же вреден, как и во всем другом. Я готов устроить ваше счастье, – в заключение прибавил он, – и потому советую вам ограничить ваши желания. Граф хочет оставит вас при себе секретарем. Ему нужны способные люди. Он со временем займет важные должности, и вы можете составить себе при нем наилучшую фортуну. Что же касается свободы – я решительно против нее. Люди, подобные вам, редки, и надо ими дорожить».

То же Шереметевы ответили и самому князю Голицыну, лично ездившему объясняться на мой счет с молодым графом. Само собой разумеется, что всё это только укрепляло во мне решимость живым или мертвым вырваться из сжимавших меня тисков», – писал Никитенко о своих чувствах.

Складывалась парадоксальная ситуация. О молодом крепостном интеллигенте хлопотал сам князь Голицын, не привыкший, чтобы ему отказывали. Никитенко свел знакомство с Дмитрием Ивановичем Языковым – историком и переводчиком, с будущим декабристом, поэтом Кондратием Фёдоровичем Рылеевым, со многими образованными офицерами, в том числе с выдающимся поэтом Евгением Абрамовичем Боратынским. И каждый из них не упускал случая напомнить молодому графу Шереметеву, какой у него талантливый крепостной.

А графиня Чернышёва даже прибегла к остроумной уловке. Пригласив графа к себе, во время большого собрания она подошла к нему и с улыбкой, но достаточно громко, проговорила:

– Мне известно, граф, что вы недавно сделали доброе дело, перед которым бледнеют все другие добрые дела ваши. У вас оказался человек с выдающимися дарованиями, который много обещает впереди, и вы дали ему свободу. Считаю величайшим для себя удовольствием благодарить вас за это: подарить полезного члена обществу – значит многих осчастливить.

– Что мне делать с этим человеком? – с раздражением говорил Шереметев. – Я на каждом шагу встречаю ему заступников. Князь Голицын, графиня Чернышёва, мои товарищи офицеры – все требуют, чтобы я дал ему свободу. Я вынужден был согласиться, хотя и знаю, что это не понравится дядюшке… Однако этому молодому человеку все-таки надо хорошенько намылить голову за то, что он наделал столько шуму. Точно я не мог сам по себе сделать того, что теперь делаю из уважения к другим».

«Я отказываюсь говорить о том, что я пережил и перечувствовал в эти первые минуты глубокой, потрясающей радости… Хвала Всемогущему и вечная благодарность тем, которые помогли мне возродиться к новой жизни!» – завершает свой рассказ Александр Васильевич Никитенко.

Фёдор Никифорович Слепушкин

Из крепостной среды выходили поэты и писатели, но почти все они не могли получить должного образования, и стихи их считаются вторичными. В свое время изрядной известностью пользовался Фёдор Никифорович Слепушкин (1788–1848) – крепостной человек помещицы Новосильцевой, урожденной графини Орловой. Фамилию «Слепушкин» Фёдор получил, потому что его дед ослеп под старость.

Фёдор рос способным мальчиком: хорошо рисовал, складно говорил, но практически никакого образования он не получил, только что грамоту выучил.

Первое свое значимое стихотворение он написал на смерть жены, оставившей ему семерых детей:

Несчастный земледел! Подруги ты лишился,И осмерых она оставила сирот.Потеря велика! кто мать для них найдет?Кто друга возвратит, с которым ты простился?Уныние в дому, – тоска во всей семье;Плач, крик у всех тогда по матери родимой,Которую должны сокрыть в сырой земле,И горьки слезы лишь над хладною могилой!..

Вскоре Фёдор снова женился. Его вторая супруга помогала ему в стихосложении, распевая его строки, чтобы помочь мужу определить ритм, ведь правил стихосложения он не знал. Она была одной из немногих односельчан, кто с уважением относился к стихотворству Слепушкина, большинство крестьян над ним насмехалось.