Критика цинического разума

Это перспектива формирования «субъективности» (якобы) после­днего угнетенного класса. Если он освободится от своего тяжкого положения, то создаст предпосылку для реального освобождения (от эксплуатации) всех. Освобождение рабом самого себя должно, по законам идеальной диалектики, вести к освобождению господина от вынужденной необходимости быть господином. Тот, кто желает ви­деть Маркса «гуманистом», делает акцент на этой стороне дела. Ее суть — антропология труда. В соответствии с ней рабочий обретает «себя самого» лишь тогда, когда он наслаждается теми продуктами, на которые потратил свою энергию, и когда ему уже не приходится отдавать прибавочную стоимость тем, кто господствует над ним. Освобождение предстает в этой модели как присвоение производя­щим субъектом самого себя в своих продуктах. (Если это не идеали­стический ход мысли, то хотелось бы знать, что тогда еще можно считать идеализмом.)

При другом взгляде на вещи на первый план в марксистской критике выдвигают «антигуманистический», «реалистический» под­ход. Акцент при этом делается не на диалектике освобождения, а на механизмах универсальной мистификации. А именно: если всякое сознание ложно настолько, насколько это соответствует его положе­нию в процессе производства и в процессе осуществления власти, то оно с необходимостью останется в плену своей ложности до тех пор, пока эти процессы продолжаются. А ведь марксизм ежедневно и ежечасно подчеркивает то, что эти процессы идут полным ходом. Тем самым выявляется скрытый функционализм теории Марека. Се­годня нет формулы, которая выражала бы его суть более точно, чем известное выражение — «необходимо-ложное сознание». Если смот­реть под этим углом зрения, то ложное сознание, будучи овеществлен­ным, включается в систему объективных иллюзий. Ложность — это функция, обеспечивающая нормальное протекание процесса.

В этом отношении марксистский системный цинизм сближает­ся по абсолютной величине с системным цинизмом буржуазных функ­ционалистов, хотя и имеет противоположный знак. Ведь представи­тели буржуазного функционализма считают гарантированным функ­ционирование систем социальной деятельности лишь тогда, когда члены системы слепо идентифицируют себя с определенными осново­полагающими нормами, установками и целевыми представлениями, без размышлений и сомнений следуя им; при этом в интересах самой системы подходить к такой идентификации гибко, допуская инди­видуальные отклонения, и даже иногда подвергать ее пересмотру, чтобы система, обретя чересчур большую жесткость, не утратила своей способности приспосабливаться к новым ситуациям. В силу этого известная потребность в иронии и небольшое фрондерство прямо-таки необходимы для любой развивающейся системы. Ко­нечно, нельзя сказать, что функционализм просто отказывает чело­веческому сознанию в праве на освобождение — скорее, он не видит

смысла в таком освобождении от норм и принуждения: ведь оно, по его мнению, ведет прямиком в никуда, к пустому индивидуализму, лишенному каких бы то ни было законов хаосу, в котором общества утрачивают свою структуру. То, что в этом есть доля истины, с пре­дельно возможной убедительностью доказывают социалистические общественные порядки в странах восточного блока. Они проводят функционалистское доказательство в социальной лаборатории — доказывают, что «упорядоченное» социальное существование мыс­лимо только в защитной оболочке из различных видов целесообраз­ной функциональной лжи. В культурной политике и в этической дрес­суре трудом и милитаризмом в социалистических странах с пугаю­щей резкостью проявляется функциональный цинизм учения Маркса об идеологии. Там идея свободы, свойственная экзистенциальному, рефлексивному Просвещению, влачит жалкое существование на вар­варском уровне; и нет ничего удивительного, что стремящееся к ос­вобождению сопротивление, которое несколько неудачно называет себя диссидентством, проявляет себя как религиозная оппозиция. При социализме официально практикуется такое прекращение ин­дивидуальной рефлексии, о котором уже давно мечтают консервато­ры и неоконсерваторы Запада. Там с захватывающей дух радикаль­ностью практикуют муштру, основанную на автоматическом усвое­нии ценностей; но между тем официально планируется и допущение минимального отклонения от них — с тех пор, как джинсы стали шить на социалистических народных предприятиях ГДР и появился джаз из Дрездена. В структурном отношении восточные партийные диктатуры — это рай, каким он видится западному консерватизму. Не напрасно великий консерватор Арнольд Гелен выражал восхи­щение Советским Союзом, подобно тому, как Адольф Гитлер с тай­ной завистью поглядывал на аппарат католической церкви.