Критика цинического разума

Вальтеру Беньямину принадлежит афоризм: «Быть счастли­вым — значит не испытывать страха, знакомясь с самим собой»¹. Откуда берется в нас готовность к_страху? Это, как я полагаю, тень, отбрасываемая морализаторством и стремлением сказать «Нет», ко­торые парализуют способность быть счастливым. Там, где есть мо­рализаторство, непременно царит страх — как дух отвержения са­мого себя, а страх исключает счастье. Ведь у морали всегда есть тысяча и одна навязчивая идея о том, какими должны быть мы и мир, но какими мы и мир не являемся. От морализма, включая левый морализм, исходят постоянные нереалистичные и судорожные воз­действия. Вероятно, в Просвещении вновь сказывается влияние древ­ней традиции христианской безрадостности, заставляющее обращать внимание прежде всего на то, что может быть понято как доказатель­ство негативности человеческого существования. А такого настоль­ко много, что моралистам хватит материала на всю жизнь.

Таким образом, ситуация на фронте, на котором противостоят друг другу морализм и аморализм *, оказывается странным образом вывернута наизнанку. Первый, хотя и имеет наилучшие намерения, способствует возникновению атмосферы нигилизма, второй, хотя и подает себя легкомысленным и злым, необыкновенно поднимает мораль. И это аморальное хорошее настроение есть то, что должно увлекать нас, как просветителей, на дохристианскую, киническую почву. Мы зашли столь далеко, что счастье представляется нам политически непристойным. Недавно Фриц Раддатц так озаглавил свою восторженную рецензию на беспросветное произведение Понтера Кунерта «Способ убивать» (1980): «Счастье — это окон­чательное преступление?» Мы скажем лучше: счастье — это окон­чательное бесстыдство! В этом — кардинальный пункт всех принципиальных дерзостей. Столь дерзким, столь бесстыдным

должен суметь сделать себя тот, кто еще хочет утверждать себя в качестве просветителя. То, над чем должно поработать Просвеще­ние,— это уже не столько наши головы, сколько наши мрачные эгоизмы, наши оледеневшие иден­тичности.

Характерным для деморали­зованного состояния критической интеллигенции, возможно, являет­ся то, что она не нашла для обозна­чения всего спектра биофилии и согласия с самим собой никакого другого слова, кроме слова «нар­циссизм». Если эта конструкция

сомнительна уже сама по себе, то, попав на вооружение консерва­торам, она становится дубиной психологизирующего антипросве­щения, котсрая используется для того, чтобы бить ею по стремле­нию общества постичь себя. Насколько феномен нарциссизма вызывает интерес у исследователей как проявление болезни и бес­сознательного, настолько же он вызывает подозрение как проявле­ние здоровья. Как всеобщее заболевание, он выполняет функции психологического мотора общества, которое нуждается в людях, пол­ных сомнения в самих себе, постоянно ищущих одобрения и подтвер­ждения своей правоты, в людях тщеславных, зараженных потреби­тельством, корыстолюбивых и стремящихся под влиянием морали стать лучше других. Как здоровье, «нарциссическое» самоутверж­дение и согласие с самим собой могло бы рассмеяться в лицо таким брюзгливым обществам.

Серость — это основной цвет эпохи, которая втайне уже давно мечтает снова обрести шумную пестроту. То, что инспирирует такие мечты и порождает нужду в них,— это сумма «витальных неспо­собностей». Усердное социально-психологическое Просвещение по­лагало, что все дело в «неспособности испытывать печаль». Но не только в этом одном. Это еще (и в гораздо большей степени!) не­способность испытать настоящую злость в нужное время, неспособ­ность найти нужные слова, неспособность взорвать атмосферу забот, неспособность устроить праздник, неспособность к самоотвержен­ности и самопожертвованию. При всех этих слабостях и неспособ­ностях сохранилась способность целенаправленно и уверенно созна­вать, что может позволить себе жизнь в самом конце, когда она уже больше не будет видеть никакого выхода из таких отношений: спо­собность, воспользовавшись серьезными предлогами, довести все до такого состояния, в котором уже просто не будет иного исхода, кро­ме как взорвать все на воздух с максимально возможным скандалом,

так, чтобы никто не чувствовал себя виноватым в этом. Катастрофа задаст жару, и в ней скудное Я обретет свой последний праздник, который запалит, связав в один пучок, страсти и движения души, которых ему так давно недоставало.