Крошка Доррит

Он догадался по дрожанию ее губ, по мимолетной тени глубокого волнения, омрачившей ее лицо, что вся душа ее была с отцом. В течение нескольких минут он молчал, чтобы дать ей оправиться. Теперь Крошка Доррит, опиравшаяся дрожащей рукой на его руку, менее, чем когда-либо, гармонировала с теорией миссис Чивери, но не противоречила внезапно мелькнувшей в его мозгу мысли, что, может быть, найдется кто-нибудь другой в безнадежно далеком, но все же не в фантастическом и недосягаемом будущем.

Они повернули назад, и Кленнэм сказал:

– Вот Мэгги!

Крошка Доррит с удивлением подняла глаза и увидела Мэгги, которая остановилась перед ними как вкопанная. Она спешила куда-то, настолько погруженная в свои мысли, что узнала их, только когда они повернулись к ней, и мгновенно так смутилась, что ее корзина, казалось, сконфузилась вместе с ней.

– Мэгги, ты обещала остаться с отцом!

– Я и хотела остаться, маленькая мама, только он не захотел. Когда он посылает меня, должна же я идти. Когда он говорит: «Мэгги, отнеси поскорее это письмо, и если ответ будет хороший, то я дам тебе шесть пенсов», должна же я нести. Господи, маленькая мама, что же делать бедной десятилетней девочке? И когда мистер Тип… когда он приходит в ту самую минуту, как я ухожу, и говорит: «Куда ты собралась, Мэгги?», а я говорю: «Я иду к такому-то», а он говорит: «Я тоже попытаюсь», и пишет письмо, и отдает мне, и говорит: «Снеси его туда же, и если ответ будет хороший, то я дам тебе шиллинг», так чем же я тут виновата, мама!

Артур прочел в опущенных глазах Крошки Доррит, что она догадалась, кому адресованы письма.

– Я и пошла к такому-то. Вот! Вот куда я пошла, – сказала Мэгги. – Я пошла к такому-то. Вы тут ни при чем, маленькая мама, это вам, знаете, – продолжала она, обращаясь к Артуру. – Пойдемте лучше к вам, к такому-то, и там я отдам их вам.

– Можно сделать проще, Мэгги. Отдайте мне их здесь, – сказал Кленнэм вполголоса.

– Так перейдемте на ту сторону, – ответила Мэгги громким шепотом. – Маленькой маме не следовало бы знать об этом, и она бы не узнала, если бы вы прямо пошли к такому-то вместо того, чтобы мешкать и раздумывать. Я не виновата в этом! Я должна сделать то, что велено. Они сами виноваты, что велели.

Кленнэм перешел на другую сторону и поспешно открыл письма. В письме отца сообщалось, что совершенно неожиданное затруднение по получению перевода из Сити, на который он рассчитывал, побуждает его обратиться к мистеру Кленнэму – к сожалению, не лично, так как двадцатитрехлетнее (дважды подчеркнуто) заключение делает это невозможным, – с просьбой ссудить ему три фунта десять шиллингов, которые он просит прислать вместе с этим письмом. В письме сына последний сообщал, что ему удалось наконец получить очень хорошее место, с самыми широкими перспективами в будущем, о чем мистеру Кленнэму, по всей вероятности, приятно будет услышать, но случайная задержка жалованья хозяином (который выразил при этом надежду, что он отнесется снисходительно к затруднительному положению собрата) в связи с недобросовестным поведением одного ложного друга приведет его на край гибели, если только он не достанет сегодня к шести часам без четверти сумму в восемь фунтов. Мистер Кленнэм, без сомнения, рад будет услышать, что ему удалось собрать почти всю эту сумму благодаря верным друзьям, полагающимся на его честность; не хватает только одного фунта семнадцати шиллингов четырех пенсов, каковую сумму он просит ссудить ему взаймы на один месяц под обычные проценты.

Кленнэм тут же ответил на оба письма с помощью карандаша и записной книжки, удовлетворив просьбу отца и учтиво отклонив просьбу сына. Затем он отправил Мэгги с ответом, дав ей шиллинг, обещанный Типом в случае удовлетворительного ответа.

Когда он вернулся к Крошке Доррит и они прошли некоторое время вдвоем, она неожиданно сказала:

– Я думаю, мне лучше уйти. Лучше мне уйти домой.

– Не огорчайтесь, – сказал Кленнэм, – я ответил на оба письма. Вы знаете их содержание. В них нет ничего особенного.

– Но я боюсь, – возразила она, – оставлять его, боюсь оставлять их всех. Когда меня нет, они развращают, сами не сознавая этого, даже Мэгги.

– Она, бедняжка, взяла на себя самое невинное, в сущности, поручение. Если же хотела скрыть его от вас, то, без сомнения, только для того, чтобы избавить вас от огорчения.

– Надеюсь, что так, надеюсь. Но лучше мне идти домой. На днях еще сестра сказала мне, будто я так привыкла к тюрьме, что приобрела ее отпечаток и тон. Так и должно быть. Мне самой кажется, что так должно быть, когда я гляжу на все эти вещи. Мое место там. Мне лучше быть там. С моей стороны жестоко быть здесь, когда я могу сделать хоть что-нибудь там. Покойной ночи. Я пойду домой.

Все это вырвалось из глубины ее истерзанного сердца с таким мучительным выражением, что Кленнэм едва мог удержаться от слез.

– Не называйте тюрьму вашим домом, дитя мое, – сказал он. – Мне больно слышать, когда вы называете ее домом.

– Но это и есть мой дом. Где же еще я бываю дома? Могу ли я забыть о ней хоть на минуту?