Крошка Доррит

Кленнэм ответил, что слышал об этом.

– От вашего компаньона? – спросил Генри Гоуэн. – Какой милый человек!

– Я глубоко уважаю его, – заметил Кленнэм.

– Клянусь Юпитером, чудеснейший малый! – сказал Гоуэн. – Такой наивный, невинный, верит таким странным вещам!

Эти слова несколько покоробили Кленнэма, но он только повторил, что относится с глубоким уважением к мистеру Дойсу.

– Он прелестен. Приятно смотреть на человека, который прошел такой долгий жизненный путь, ничего не обронив, ничего не подобрав на дороге. Как-то тепло становится на душе. Такой неиспорченный, такая простая добрая душа. Ей-богу, мистер Кленнэм, в сравнении с таким невинным существом чувствуешь себя ужасно суетным и развращенным. Я говорю о себе, конечно, не включая вас. Вы тоже искренни.

– Благодарю за комплимент, – сказал Кленнэм, чувствуя, что ему становится не по себе. – Надеюсь, и вы такой же?

– Положим, положим, – ответил Гоуэн. – Так себе, если сказать правду. Не могу назваться настоящим обманщиком. Попробуйте купить мою картину – я скажу вам по секрету, что она не стоит ваших денег. Попробуйте купить у другого, у какого-нибудь знаменитого профессора, – и наверное, чем больше вы дадите, тем сильнее он надует вас. Они все так делают.

– Все художники?

– Художники, писатели, патриоты – все, кто торгует на рынке. Дайте десять фунтов любому из моих знакомых – он надует вас в соответственной степени; тысячу фунтов – в соответственной степени; десять тысяч фунтов – в соответственной степени. Чем больше успех, тем больше обман. А народ чудесный! – воскликнул Гоуэн с жаром. – Славный, прекрасный, милейший народ!

– Я думал, – сказал Кленнэм, – что принцип, о котором вы говорите, проводится преимущественно…

– Полипами? – перебил Гоуэн смеясь.

– Государственными мужами, которые удостоили взять на свое попечение министерство околичностей.

– Не будьте жестоки к Полипам, – сказал Гоуэн, снова рассмеявшись, – это премилые ребята. Даже бедняжка Кларенс, прирожденный идиот, самый приятный и любезный олух, и, ей-богу, у него тоже есть смекалка своего рода, которая поразила бы вас.

– Поразила бы, и очень, – ответил Кленнэм сухо.

– И в конце концов, – воскликнул Гоуэн с характерной для него развязностью, не признававшей ничего серьезного на свете, – хоть я и не могу отрицать, что министерство околичностей может добиться общего краха, но, по всей вероятности, это не при нас случится, а пока что оно останется школой джентльменов!

– Слишком опасной, неудовлетворительной и разорительной школой для народа, который оплачивает содержание ее питомцев, – заметил Кленнэм, покачивая головой.

– Э, да вы ужасный человек, Кленнэм, – весело сказал Гоуэн. – Я понимаю, что вы запугали до полусмерти этого осленка Кларенса, милейшего из дураков (я искренно люблю его). Но довольно о нем и о них вообще. Я желал бы познакомить вас с моей матушкой, мистер Кленнэм. Будьте любезны, доставьте мне эту возможность.

Если бы Кленнэм не пребывал в безразличном настроении, то меньше всего желал бы этого и больше всего затруднялся бы, как этого избежать.

– Моя матушка ведет самый простой образ жизни в Хэмптон-корте, в угрюмой кирпичной башне, знаете, – продолжил Гоуэн. – Решите, когда вам будет удобно, назначьте сами день, и отправимся к ней обедать. Вы поскучаете немножко, а она будет в восторге.

Что мог ответить на это Кленнэм? Его скромный характер отличался в значительной степени тем, что можно назвать простотой в лучшем смысле слова, и в своей простоте и скромности он мог только ответить, что всегда готов к услугам мистера Гоуэна. Так он и ответил. Назначили день, тяжелый день, о котором он думал со страхом и которому он совсем не был рад, но этот день наконец наступил, и они отправились вместе в Хэмптон-корт.

Служитель миссис Гоуэн, семейный человек, состоявший в этой должности уже несколько лет, имел против общества зуб из-за места в почтовой конторе, которого ожидал и никак не мог получить. Он очень хорошо знал, что общество не может посадить его на это место, но находил какое-то злобное удовольствие в мысли, что общество мешает ему получить его. Под влиянием этой обиды (а может, также скудных размеров и неаккуратной уплаты жалованья) он стал пренебрегать своей внешностью и был всегда мрачен. Усмотрев в Кленнэме одного из гнусной толпы своих угнетателей, он принял его презрительно.